#юристОлегЧ

Квадратные метры Когда самолет коснулся полосы, Вера наконец выключила авиарежим. Телефон завибрировал так, словно пытался выпрыгнуть из ладони. Сообщения от брата, короткие и злые, как выстрелы: «Приезжай. Папа умер. Тут эта… хозяйничает». Вера смотрела на дождь, стекающий по иллюминатору. Два года. Она не была дома два года, отделываясь видеозвонками по воскресеньям. Папа тогда уже путал её с какой-то женщиной из телевизора, но упорно спрашивал, как там ее «заграница». А потом звонки стали короче. А потом трубку стала брать она. Сиделка. Женщина с усталым голосом и тяжелым дыханием, которая говорила «Александр Петрович спит», «Александр Петрович не в настроении», «Перезвоните позже». Её звали Людмила. Вера помнила, как специально записала это имя в заметки, чтобы не забыть. Чтобы, когда приедет, сказать «спасибо вам, Людмила, мы вас больше не задерживаем». Она репетировала эту фразу в аэропорту. Квартира встретила её запахом старости — смесью валокордина, пыльных штор и того особенного теплого духа, который бывает только в домах, где доживают свой век. Брат сидел на кухне. Он был трезв, и это пугало больше, чем его злые смс. За два года он как-то усох, повзрослел, что ли. — Он подписал за неделю до смерти, — сказал Андрей вместо «здравствуй». — Врачи сказали — деменция, тяжелая стадия. Он не понимал, где находится. А она подсунула ему бумаги. — Где документы? — Вера сняла пальто. — У нотариуса. Я нанял юриста. Будем оспаривать. Вера кивнула. Юрист — это хорошо. Юрист — это правильно. Юридическая процедура — это то, что можно понять и проконтролировать. В отличие от чувства вины. Они сидели на кухне и говорили о перспективах дела. О посмертной экспертизе. О свидетелях. О том, что Людмила, по словам соседей, «втерлась в доверие». — А где она сама? — спросила Вера. — Съехала. Но вещи еще не забрала. Юрист сказал — пока не выселять, это может быть плохо для процесса. Вера встала и пошла по коридору. Дверь в спальню отца была приоткрыта. Она ожидала увидеть там разгром, пустые полки. Но все стояло на своих местах. Старое кресло, торшер с пыльным абажуром. На прикроватной тумбочке — аккуратная стопка пеленок, стакан с водой и пузырек с таблетками. Вера взяла его в руки. Галоперидол. Тяжелая артиллерия. Эти таблетки превращают человека в растение. В лишенное воли тело. «Вот наш козырь, — подумала она с отвращением. — Он был под препаратами. Он не мог отдавать отчет в своих действиях». Она услышала звук ключа в замке. Вышла в прихожую. Людмила оказалась не такой, какой Вера ее представляла. Не вульгарная бабища с наглым взглядом, а невысокая женщина лет пятидесяти, с усталыми, отекшими ногами в дешевых кроссовках. Она снимала дождевик, и капли воды падали на пол. — Вы, наверное, Вера, — сказала она спокойно. — Соболезную. — Спасибо, — выдавила Вера. Они стояли друг напротив друга в тесной прихожей. Между ними повисла та самая квартира. Квадратные метры, за которые теперь предстояло сражаться. — Я за вещами. Заберу кое-что и уеду, — Людмила прошла на кухню, кивнула Андрею. — Не будете возражать, если я соберу свои пакеты? Андрей не ответил, только демонстративно уставился в окно. Вера пошла за ней. Ей вдруг стало важно что-то понять. Что-то, что не вписывалось в стратегию юриста. — Как он подписывал? — спросила она, глядя в спину Людмилы. — Он понимал, что делает? Сиделка обернулась. В её глазах не было ни злости, ни торжества. Только бесконечная усталость. — Он не понимал, какой сегодня день, — сказала она тихо. — Но он знал, кто я. Он называл меня Люсей. Он говорил, что я — единственный человек, который не смотрит на него, как на покойника. — Вы понимаете, что это признание? — вмешался Андрей. — Вы сами говорите, что он был недееспособен! Людмила посмотрела на него. — А вы где были, Андрей Александрович? — спросила она. — В последний месяц, когда он звал вас по ночам? Я звонила вам. Вы трубку не брали. Повисла тишина. Это вольный пересказ услышанного в коридоре суда. О моём судебном опыт, читай в содержании канала. Готов к участию в деле.