Юрий Буйда

С высокой железнодорожной насыпи открывался вид на заросли старой черемухи и толевый завод, обнесенный деревянным сплошным забором. Издали я не мог разобрать, кто возится у черной ямы, в которую завод сливал понемногу остатки мазута и пековой смолы — ею пропитывали гидроизоляционный толь. Это место обходили стороной, держась подальше от ямы и чавкающей земли вокруг, пропитанной отравой. Метрах в тридцати от меня, впереди, ковыляла Нога — немолодая толстая женщина, у которой вместо левой ноги была деревяшка, окованная стальными обручами. Нога вдруг закричала — слов было не разобрать — и ринулась вниз по крутому склону, поросшему донником...

Настя прошла босиком через неосвещенную гостиную и села на пороге спальни. Дед сидел на краю кровати — поил бабушку с ложечки. Спальня была освещена слабой лампочкой, теплившейся у старой иконы. — Не бойся, Аня,- сказал дед. - Не заблудишься. — Там же темно, - сказала Анна, закрывая глаза. - Вот говорят — тот свет, а какой там свет? Тьма. Она лежала на боку, укрытая до плеч пледом. — Помнишь, как ты в малиннике заблудилась? — Нашел что вспоминать... — Дай руку. — Чего еще? — Руку дай. - Взял Анну за руку. - Я тебя тогда взял за руку и вывел на полянку. Помнишь? — Про оленя-то? Помню... — Вот вышли на полянку, а там олень...

Андрей Иванович Замятин всю жизнь работал на заводе, выпускавшем колючую проволоку. Пришел на завод в начале войны слесаренком на подхвате, а на пенсию ушел директором предприятия, на котором делали не только простую колючку, но и армированную ленту «егоза». Он гордился своим вкладом в победу над фашизмом и девятого мая выпивал три раза — за деда, погибшего в 1941 году под Оршей, за отца, павшего в 1945 году под Будапештом, и за завод, доставивший много неприятностей Гитлеру. Замятин был коренастым, плотным и круглоголовым, старался держаться прямо, всегда был тщательно выбрит, летом носил двубортный...

Зоя Андреевна Поспелова засиделась допоздна — надо было проверить тетради десятиклассников. Ее попросили подменить учительницу математики, которой предстояла тяжелая операция на сердце. В начале одиннадцатого пришла Иринка. — Не спится? — Извините, ба Зоя, хотела с Вадиком поговорить. — Спит он. - Глянула на часы. - Двенадцатый час пошел, как спит. Хочешь на него посмотреть? — Не разбудим? — Пойдем. Приоткрыла дверь в спальню — Вадим спал на животе, свесив руку до пола. — Здоровущий какой стал, - прошептала Иринка, когда старуха закрыла дверь. - А что у него с рукой? — Несчастный случай на лесопилке...

Вечером Николай Стариков надевал пиджак, кепку, брал с собой пса, который отзывался и на Чина, и на Гука, потому что его звали Чингачгуком, и выходил за околицу. Пес бежал по густой пыли, покрывавшей полевую дорогу, а хозяин держался обочины — жалко было ботинок. Через полчаса они взбирались на холм, нависавший над рекой, и устраивались на краю обрыва. Стариков набивал трубку самосадом и закуривал, пес валился набок и засыпал с открытыми глазами. Солнце медленно садилось за церковью Михаила Архангела, покрывая реку тусклым чешуйчатым золотом. Слева, из города, изредка доносились невнятные звуки,...

— Зайдете, Федор Павлович? Помянем матушку, а? Суглобов кивнул, посторонился, пропуская Соню в калитку. — Ты давай иди, а я дров натаскаю. — Спасибо. Колбасу будете? — Что есть, то и буду. — Ладушки. Пока она жарила колбасу с луком, Суглобов затопил печку. Соня достала из холодильника бутылку водки, старательно перелила в графинчик, протерла граненые рюмки полотенцем. — Темнеет-то рано как. Свет включить? — Да обойдемся пока. — Ладушки. Вы мужчина — наливайте. — Ты когда-нибудь водку-то пила? — Ни разу. — Ну... - Суглобов поднял рюмку. - Земля пухом Марине Сергеевне. Соня выпила махом, зажмурилась...

Голый мужчина висел на дереве головой вниз. Руки его были связаны за спиной, а ноги обмотаны веревкой, конец которой был прикреплен к толстому суку метрах в трех над землей. Он висел неподвижно, как мертвый, с головы до ног облепленный беснующимися муравьями, но когда Ольга приблизилась к сосне, дернулся и замычал — утробно, жалобно, не открывая глаз. Ольга подкатила к сосне чурбак, валявшийся у догоревшего костра, достала из кармана куртки складной нож, поднялась на цыпочки и перерезала веревку. Мужчина упал головой в муравейник, перевернулся на живот и, извиваясь всем телом, пополз в сторону костра...

Лева пересчитал всадников — их было тринадцать. Впереди скакал воин с узким знаменем на пике, опиравшейся на правое стремя, за ним остальные — молчаливые, длиннобородые, в широких плащах и сапогах до колен, со щитами за спиной, с широкими мечами в ножнах, которые били лошадей по бокам при каждом шаге. Всадник в замыкающей паре тоже нес пику со стягом. Они скакали в облаке пыли, подсвеченной заходящим солнцем, и стук копыт о спекшуюся от жары землю эхом отдавался от стены леса, изгибавшегося вместе с рекой. Наира летела на маленьком велосипеде навстречу всадникам, то и дело оборачиваясь, и на лице...

Михаил приподнялся, поправил одеяло. — У тебя ноги холодные. Грейся давай. Фира тихонько рассмеялась. — Мне еще никто одеяло не поправлял. Никогда в жизни. Надо же. — Понравилось? — Не переживай, Мишенька, все у нас хорошо получилось. — Я думал, ты кричать будешь, а ты вон губу до крови... — Ой, да я кричала-то раз пять за всю жизнь, и то молодая была, бешеная. — Ты и сейчас не старая... — Да ладно. Пятьдесят девять — мало, что ли? Ты меня всего на шесть лет старше. Веселая старушка. Никогда не думала, что буду знакомиться с мужчинами на кладбище. - Хмыкнула. - Двоих мужей похоронила, теперь вот к третьему подбираюсь...

После похорон матери семилетняя Маришка пришла к бабушке Дусе, которая курила за столом в кухне. — Ба Дусь, а почему мама умерла? — Курила много, - сказала ба Дуся. - Ну и мужиков уж больно любила. — От мужиков заболела? — Да нет. - Старуха вздохнула. - Кто ж его знает, этого рака. От чего он бывает? Даже доктора не знают. Просто помирает человек, и все... В открытое окно залетела ночная бабочка, забилась на столе — старуха ловко накрыла ее чашкой. — Просто... разве это просто? — Ну вот ты гуляешь — почему? Потому что живая. И ешь, и молоко пьешь, и спишь, и пукаешь — разве не просто? — Но умирают-то почему? — Это тоже просто...

Кто не любит похороны! Кто не любит этот праздник, объединяющий вокруг покойника людей всех возрастов, вероисповеданий и рас! Кто не любит этого острого и стыдного эротического чувства жизни, которое с особенной силой пьянит людей в тот миг, когда они бросают ком земли в разверстую могилу! Столетняя Кукумандра обязательно бывала на всех похоронах. Начищала инвалидную коляску, которой время от времени пользовалась для походов по магазинам, проверяла, на месте ли кастет, помогавший ей брать верх в ссорах и драках, и надевала одну из трехсот шестидесяти пяти шляп — ими она разжилась в 1917 году, когда грабила буржуев во главе банды Двенадцати апостолов...

Когда школьники переходили от изучения арифметики к алгебре, учитель Полуэктов произносил речь о математике. Он преподавал в третьей школе почти шестьдесят лет, и эту его речь многие знали чуть ли не наизусть. — Когда пифагорейцы, - говорил он, помахивая маленькой указкой, - открыли, что сумма квадратов катетов прямоугольного треугольника равна квадрату гипотенузы, они чуть с ума не сошли от восторга. Мир устроен как гармония, в основе которой лежат натуральные числа. А тот факт, что постичь это равенство можно умозрительно, просто опьянял их. Но вскоре они вдруг поняли, что отношения между диаметром...