Юрий Буйда

По всеобщему убеждению, Петр и Лиза Иевлевы не были мужем и женой, хотя вскоре после знакомства зарегистрировали брак и прожили более сорока лет вместе, в одном доме, и умерли в один день. Только смерть и похороны Буянихи собрали людей больше, чем кончина и погребение Петра и Лизы. Оба были рыжие, молодые и горячие, чтобы не сказать — бешеные. Петр отличался что в танцах, что в драке. Однажды на спор он плясал без передышки двадцать шесть часов кряду, пока внутренности у него не перемешались, как овощи в кипящем супе, а подметки не стерлись до голой пятки. Лиза пела в фабричном хоре, и иногда — опять же на спор — целый час держала верхнее ля...

КОЛЬЦО Спасаясь от безжалостных убийц, посланных по его следу дядей, великим князем Киевским, князь Борис Осорьин, прозванный Черным, а также Бездомным, прибежал к Лисичьему перевозу и попросил лодочника переправить его на другой берег. — А если те, кто гонятся за тобою, узнают, что я тебе помог? — сказал перевозчик.— Страшно, князь, их мести. — Я тебе хорошо заплачу, — сказал Черный Борис, у которого не осталось уже ни дружинников, ни надежды, но страх. — Вот задаток. Он снял с пальца золотое кольцо с печатью и положил на лопасть весла. Лодочник взял кольцо, оттолкнулся и уплыл в туман, обманув князя...

Возвращавшийся домой после смены кочегар бумажной фабрики Степа Марат успел выхватить из-под скорого поезда Нату Корабельникову, сам при этом лишившись обеих ног до колен. Женщина хоть и была здорово пьяна, но все же раздобыла в ближайшем саду тачку, на которой возили навоз, и доставила Степу в больницу, где доктор Шеберстов остановил кровотечение, наложил швы и отправил пострадавшего в палату, а Нату — отсыпаться, не обращая внимания на ее настойчивое требование пристроить где-нибудь Степины ноги в хромовых сапогах, временно валявшиеся в тачке. Утром, опохмелившись «мурашкой» — пузырьком муравьиного спирта, вылитого на хлебную горбушку, Ната явилась в больницу просить у Степы прощения...

Городской сумасшедший Тихий Коля умер в десяти шагах от меня. Жалко улыбнувшись, он медленно, не спуская с меня взгляда, упал— сначала на колени, потом на живот—в алую пыль Семерки, подсвеченную закатным солнцем,—из его разжавшейся ржавой руки выпало золотое яблоко, которое покатилось к ногам мальчика, объятого ужасом и замершего в нерешительности: я лихорадочно соображал, бежать ли мне прочь—либо поднять яблоко, сверкавшее так, словно оно было облито жидким стеклом... Нас связывала только память о прекрасной Магилене. Кому пришло в голову назвать так эту девочку в голубом платье, с голубыми бантами...

Борис Лавренов вернулся в городок, когда его отца выписали из больницы, чтобы старик мог умереть дома. Василий Федорович едва узнал сына в матером мужчине со сломанным носом и татуировкой на шее: Борис уехал из родного дома восемнадцатилетним и почти сорок лет не давал о себе знать. Вечером сын нажарил картошки с мясом, открыл бутылку. Выпили. — И где ж ты был? — Далеко. — Надолго к нам? — Насовсем. — Завтра надо бы сходить к родне на могилки. — Сходим. — А заниматься чем хочешь? — Я смотрю, у тебя тут порядок. — Соседка заходит. Воиновых помнишь? Она. — Так ей небось сто лет. — Не, тридцати нет...