Юрий Буйда

Зоя Андреевна Поспелова засиделась допоздна — надо было проверить тетради десятиклассников. Ее попросили подменить учительницу математики, которой предстояла тяжелая операция на сердце. В начале одиннадцатого пришла Иринка. — Не спится? — Извините, ба Зоя, хотела с Вадиком поговорить. — Спит он. - Глянула на часы. - Двенадцатый час пошел, как спит. Хочешь на него посмотреть? — Не разбудим? — Пойдем. Приоткрыла дверь в спальню — Вадим спал на животе, свесив руку до пола. — Здоровущий какой стал, - прошептала Иринка, когда старуха закрыла дверь. - А что у него с рукой? — Несчастный случай на лесопилке...

Вечером Николай Стариков надевал пиджак, кепку, брал с собой пса, который отзывался и на Чина, и на Гука, потому что его звали Чингачгуком, и выходил за околицу. Пес бежал по густой пыли, покрывавшей полевую дорогу, а хозяин держался обочины — жалко было ботинок. Через полчаса они взбирались на холм, нависавший над рекой, и устраивались на краю обрыва. Стариков набивал трубку самосадом и закуривал, пес валился набок и засыпал с открытыми глазами. Солнце медленно садилось за церковью Михаила Архангела, покрывая реку тусклым чешуйчатым золотом. Слева, из города, изредка доносились невнятные звуки,...

— Зайдете, Федор Павлович? Помянем матушку, а? Суглобов кивнул, посторонился, пропуская Соню в калитку. — Ты давай иди, а я дров натаскаю. — Спасибо. Колбасу будете? — Что есть, то и буду. — Ладушки. Пока она жарила колбасу с луком, Суглобов затопил печку. Соня достала из холодильника бутылку водки, старательно перелила в графинчик, протерла граненые рюмки полотенцем. — Темнеет-то рано как. Свет включить? — Да обойдемся пока. — Ладушки. Вы мужчина — наливайте. — Ты когда-нибудь водку-то пила? — Ни разу. — Ну... - Суглобов поднял рюмку. - Земля пухом Марине Сергеевне. Соня выпила махом, зажмурилась...

Голый мужчина висел на дереве головой вниз. Руки его были связаны за спиной, а ноги обмотаны веревкой, конец которой был прикреплен к толстому суку метрах в трех над землей. Он висел неподвижно, как мертвый, с головы до ног облепленный беснующимися муравьями, но когда Ольга приблизилась к сосне, дернулся и замычал — утробно, жалобно, не открывая глаз. Ольга подкатила к сосне чурбак, валявшийся у догоревшего костра, достала из кармана куртки складной нож, поднялась на цыпочки и перерезала веревку. Мужчина упал головой в муравейник, перевернулся на живот и, извиваясь всем телом, пополз в сторону костра...

Лева пересчитал всадников — их было тринадцать. Впереди скакал воин с узким знаменем на пике, опиравшейся на правое стремя, за ним остальные — молчаливые, длиннобородые, в широких плащах и сапогах до колен, со щитами за спиной, с широкими мечами в ножнах, которые били лошадей по бокам при каждом шаге. Всадник в замыкающей паре тоже нес пику со стягом. Они скакали в облаке пыли, подсвеченной заходящим солнцем, и стук копыт о спекшуюся от жары землю эхом отдавался от стены леса, изгибавшегося вместе с рекой. Наира летела на маленьком велосипеде навстречу всадникам, то и дело оборачиваясь, и на лице...

Михаил приподнялся, поправил одеяло. — У тебя ноги холодные. Грейся давай. Фира тихонько рассмеялась. — Мне еще никто одеяло не поправлял. Никогда в жизни. Надо же. — Понравилось? — Не переживай, Мишенька, все у нас хорошо получилось. — Я думал, ты кричать будешь, а ты вон губу до крови... — Ой, да я кричала-то раз пять за всю жизнь, и то молодая была, бешеная. — Ты и сейчас не старая... — Да ладно. Пятьдесят девять — мало, что ли? Ты меня всего на шесть лет старше. Веселая старушка. Никогда не думала, что буду знакомиться с мужчинами на кладбище. - Хмыкнула. - Двоих мужей похоронила, теперь вот к третьему подбираюсь...

После похорон матери семилетняя Маришка пришла к бабушке Дусе, которая курила за столом в кухне. — Ба Дусь, а почему мама умерла? — Курила много, - сказала ба Дуся. - Ну и мужиков уж больно любила. — От мужиков заболела? — Да нет. - Старуха вздохнула. - Кто ж его знает, этого рака. От чего он бывает? Даже доктора не знают. Просто помирает человек, и все... В открытое окно залетела ночная бабочка, забилась на столе — старуха ловко накрыла ее чашкой. — Просто... разве это просто? — Ну вот ты гуляешь — почему? Потому что живая. И ешь, и молоко пьешь, и спишь, и пукаешь — разве не просто? — Но умирают-то почему? — Это тоже просто...

Кто не любит похороны! Кто не любит этот праздник, объединяющий вокруг покойника людей всех возрастов, вероисповеданий и рас! Кто не любит этого острого и стыдного эротического чувства жизни, которое с особенной силой пьянит людей в тот миг, когда они бросают ком земли в разверстую могилу! Столетняя Кукумандра обязательно бывала на всех похоронах. Начищала инвалидную коляску, которой время от времени пользовалась для походов по магазинам, проверяла, на месте ли кастет, помогавший ей брать верх в ссорах и драках, и надевала одну из трехсот шестидесяти пяти шляп — ими она разжилась в 1917 году, когда грабила буржуев во главе банды Двенадцати апостолов...

Когда школьники переходили от изучения арифметики к алгебре, учитель Полуэктов произносил речь о математике. Он преподавал в третьей школе почти шестьдесят лет, и эту его речь многие знали чуть ли не наизусть. — Когда пифагорейцы, - говорил он, помахивая маленькой указкой, - открыли, что сумма квадратов катетов прямоугольного треугольника равна квадрату гипотенузы, они чуть с ума не сошли от восторга. Мир устроен как гармония, в основе которой лежат натуральные числа. А тот факт, что постичь это равенство можно умозрительно, просто опьянял их. Но вскоре они вдруг поняли, что отношения между диаметром...

Однажды мне рассказали о человеке, который во сне и наяву мучительно ищет брата–близнеца: как-то они разминулись в густом ивняке, джунглях провинциального детства. Поиски безрезультатны, родители безутешны. Но оставшийся мальчик уверен в том, что брат жив, хотя и не может объяснить, на чем основывается его убеждение. И всю жизнь его не оставляет смутное и мучительное ощущение неполноты бытия вдали от брата. Наконец через годы он приезжает в городок своего детства и спускается в ивовые заросли. Легкое золото солнечного света льется сквозь невесомую зелень, плещется на глинистых дорожках, и по мере...

Поздним мартовским вечером Павел Сергеевич Аристов спустился на берег реки покурить. Река уже осободилась от льда, но от воды тянуло холодом. Павел Сергеевич чиркнул зажигалкой, глядя на густой туман, деливший реку ровно повдоль, так что другого берега в темноте было вовсе не видно. Затянулся сигаретой и замер, увидев, как из стены тумана выплыла плоскодонка, посреди которой стояла голая женщина с длинным шестом в руках. Погрузив шест в воду и низко присев, она с силой подала лодку вперед. Через несколько мгновений плоскодонка ткнулась носом в берег, женщина попыталась выпрямиться. Павел Сергеевич бросился на помощь, раздался выстрел, женщина рухнула на Аристова, сбив с ног...

Когда Ксения Волжанинова после вечери вышла за ограду церкви, большой черный пес, целыми днями валявшийся у ворот, поднялся и поплелся за ней. — Опять ты,- сказала старушка. - Нету у меня ничего, нету. Нечего тебе дать. Пес не откликнулся на ее голос — по-прежнему трусил следом. — Пригрелся у церкви-то. Собака, а и та к Богу тянется. Даже черная. Старушка свернула на Песчаную. — Или ты меня охраняешь? Так поздно, надо было лет пятьдесят назад охранять, когда молодая была, борзая... Ксения жила на Печатной, рядом с типографией, - дом с тремя окнами по фасаду, пустым палисадником, сараем и огородом на четыре грядки...