Юлия Гусь | Между Случаем и Судьбой

– Если я, по-твоему, уже женщина в возрасте, Ксюша, то имею право лечь спать, когда хочу. Я сказала это спокойно. Даже слишком спокойно для человека, у которого внутри всё стучит, как крышка на кипящей кастрюле. Дочь стояла за калиткой с двумя пакетами и сумкой через плечо. На улице моросил мелкий дождь, такой противный, почти невидимый, от которого волосы становятся влажными, а настроение – липким. Фонарь у соседнего забора мигал, то освещая ее лицо, то снова оставляя в полутени. – Мам, ну не начинай, – Ксения дернула ручку калитки...

– Я у мамы поживу. Ты же слышала, что она сказала про квартиру? Светлана говорила бодро, даже весело, будто сообщала не о переезде, а о путевке в санаторий. Я стояла в аптеке между витриной с витаминами и стойкой с бинтами, прижимала телефон к уху и никак не могла понять, то ли ослышалась, то ли сестра специально выбрала такой тон. – Что значит поживешь? – То и значит. Собрала вещи, вечером перевезу. Маме одной тяжело, а ты всё равно дальше всех живешь. – Я живу в двадцати минутах на автобусе. – На автобусе, Лариса...

– Зоя, ты это серьезно мне подарила? Валентина подняла над столом белую льняную скатерть, и гости потянули шеи, чтобы рассмотреть. Кто-то уже улыбался, кто-то жевал салат, кто-то делал вид, что ищет вилку, хотя вилка лежала прямо перед ним. Я сидела у края длинного стола, возле колонны, куда меня посадили, потому что «там свободнее». На юбилее у Валентины всегда всё было продумано: кому рядом с кем сидеть, кому наливать, кому улыбаться, а кого можно убрать подальше от центра. Раньше я этого не замечала...

– Мам, у тебя есть деньги? Только не спрашивай пока ничего, пожалуйста. Я держала трубку плечом, потому что руками раскладывала по банкам гречку. Пакет порвался, крупа сыпалась на стол, на пол, в щель между плитой и тумбой. Я хотела сначала сказать сыну, что так разговоры не начинают, но услышала его дыхание и замерла. Кирилл дышал часто. Так он дышал в детстве, когда прибегал со двора с разбитой коленкой и старался не заплакать. – Что случилось? – Мне надо на лечение. Срочно. Банка выскользнула у меня из руки, ударилась о стол, но не разбилась...

– Ты к Глухому ручью один не ходи, Петрович. Не потому, что зверь там злой. Зверь-то как раз честнее человека бывает. – А человек, значит, не всякий честный? – спросил я, пододвигая к огню сыроватую берёзовую чурку. – Сам знаешь, – старик крякнул и присел на поваленную лиственницу. – В тайге человек сразу виден. В посёлке он может улыбаться, шапку ломать, слова хорошие говорить. А в лесу быстро становится понятно, с чем он пришёл: с добром или с пустыми руками да нехорошей думкой. Он говорил негромко, будто боялся потревожить вечернюю тишину...