Yosef Chernyakevich

У моей жены сегодня день рождения. Был. 28 элюля. День уже закончился, но я целый день думал об этом тексте и о том, что же я хочу написать. Прежде всего: с момента нашей встречи и до настоящего момента я никогда не сомневался всерьёз, что у моей души есть часть...

Антон проснулся в четыре утра. Без будильника. Просто открыл глаза и понял: больше не уснёт. Телефон на тумбочке горел экраном, очередное уведомление. Он не полез смотреть. И так знал, что там: курс валюты вырос, бензина снова нет, кто-то что-то сказал, кто-то где-то ударил, что-то подорожало, что-то рухнуло. Он лежал и смотрел в потолок. Тридцать семь лет. Хорошая работа. Квартира. Машина. Всё как у людей. И чувство, что он персонаж в чужой игре. Кто-то крутит колёсико, а он бежит. Всё быстрее, всё тяжелее, а смысла ноль...

Смерть программного кода — вещь тихая. Никаких предсмертных хрипов, никакой агонии. Просто строка, которая перестает выполняться, и пустота, которая остается после. Но когда умирает тот, кто этот код писал, — в серверных слышен шорох. Так, по крайней мере, говорил старый Адам. Глеб Стрельцов в это не верил до сегодняшнего утра. — Он оставил нам не просто код, — Адам Бережной стоял перед гигантской голографической картой, свет от которой превращал его морщинистое лицо в лунный рельеф. — Он оставил нам маршрут...

Глеб Романович Стрельцов ненавидел два звука: писк кардиомонитора и скрежет маркера по магнитно-маркерной доске. Сейчас он слышал оба одновременно, что было скверным знаком. — Взгляни на эти данные, — академик Бережной ткнул пальцем в график, больше похожий на кардиограмму эпилептика, чем на спектр излучения. — Это не сбой аппаратуры, Глеб. Это артефакт наблюдения. Глеб был физиком, но последние десять лет его лаборатория больше напоминала реанимацию для идей. Они ловили следы квантовой запутанности на макроуровне...