Из жизни Ангелины

Кухня пахла кремом, ванилью и чуть подгоревшим бисквитом. Надежда Павловна сняла фартук, поправила седую прядь у виска и тяжело опустилась на табурет. За окном, в мутном январском воздухе, скрипели автобусы, а на подоконнике остывал чайник с узором «вишенки». — Мам, ну не начинай снова, — вздохнула Вера, нарезая корж. — Я всё решила. — Решила она… — проворчал мать, доставая старый альбом. — Вот смотри, сколько было парней хороших. А этот твой Антон… Слесарь, да ещё и с родителями на шее. Как жить будете? Вера молчала...

Марина росла в обычной семье: мама бухгалтер, отец водитель автобуса, старшая сестра — Светлана, на пять лет старше. Разница вроде небольшая, но девочки не дружили. Когда родители были дома, Светка вела себя тихо, но стоило им уйти — начинались придирки, подколки, слёзы. После школы Светка часто запирала Марину дома — телевизор только один, а ей нужно было «потусоваться» с подругами во дворе или сходить на танцы в Дом культуры. Однажды Марина пожаловалась маме. Ночью Света накинула на себя простыню и пугала её, изображая привидение...

Телефон завибрировал на столе, высвечивая имя «Влад». Ирина посмотрела на экран и почувствовала, как холод растекается по венам. Третий звонок за десять минут. Она знала, что будет дальше — знала наизусть каждое слово, каждую интонацию, каждый удар по самолюбию. — Ты вообще мать, или как? — голос бывшего мужа ударил в ухо раньше, чем она успела что-то сказать. — Сашка опять не в садике! Ты совсем охренела там со своими подружками? Или с любовником очередным шляешься? Ирина молча прижала трубку к уху...

Я всегда считала себя женщиной надёжной. Знаете, как стиральная машина «Вятка»: шумит, но работает. В инструкции к жизни было написано — жена должна быть терпеливой, хозяйственной, не болтать зря и не лезть к мужу, если он хмурится. Я выполняла всё по пунктам. Наш маленький городок жил в 1996-м как в затянувшейся похмельной паузе после девяносто первого. Всё вокруг казалось помятым, как старый ватник: дома облупленные, люди — вечные должники, у каждого в кладовке хоть одна пустая трёхлитровая банка «на обмен»...

Осень 1996-го года. Москва. Дом старый, кирпичный, с облупленными стенами и запахом выветрившегося керосина. Подъезд — как и у многих в то время — живёт своей жизнью: детвора рисует мелом на ступеньках, где-то за стеной рычит телевизор «Рекорд», а в почтовых ящиках — горстки рекламных листовок и чужие письма, которые никто не ждёт. Ирина Николаевна спускалась с четвёртого этажа, придерживая рукой потертый перила. Ей было пятьдесят семь, но взгляд оставался цепким — из тех, кто не сдаётся. После...

Полина тащила пакеты так, будто в каждом лежало по кирпичу — два красных, один силикатный и немного надежды на тихий вечер. По дороге домой она трижды пыталась вспомнить, зачем купила целых восемь йогуртов, если дома их ела только она. Потом вспомнила: это была отчаянная попытка убедить себя, что жизнь всё ещё может быть сладкой. На фоне последних дней йогурты выглядели как маленькие медальки за выживание. Подъезд встретил Полину тем же запахом, что и всегда — смесью старого линолеума, выцветших ковриков и котов, которые давно почувствовали себя хозяевами мира...

Василиса всегда помнила тот июньский вечер, когда они с Павлом впервые остановились возле новенького, с иголочки, кирпичного дома. Тёплый воздух пах пылью и липами, подъезд сиял свежей краской, а Павел улыбался так широко, будто выиграл кооперативную квартиру в лотерею «Спортлото». — Вот она, наш дом-корабль! — сказал он, хлопнув дверью машины так громко, что где-то наверху вспорхнула голубятня. Василиса улыбнулась в ответ, но внутри у неё, как заноза, сидело то самое неприятное чувство — будто радость надо переживать тихо, чтобы никто не услышал...

Света заметила что-то неладное ещё тогда, когда Людмила Ивановна, та самая железобетонная свекровь, впервые предложила «добрую помощь». Помощь, от которой по позвоночнику будто сквозняк проходил: не согревающий, а предупреждающий. — Светочка, ну вы же молодые, вам тяжело… — протянула свекровь с улыбкой, которой обычно украшают витрину магазина перед закрытием. — Переезжайте ко мне. Полгодика перекантуетесь — и всё, на ноги встанете. Света только хмыкнула. Она знала женщин такого типа: улыбка — как посуда в витрине, красивая, но чуть тронь — и посыплется стеклом...

Алиса проснулась от солнца, которое било в глаза с той наглостью, что бывает только у понедельников и кредитных менеджеров. Конечно же, снова забыла задернуть шторы — её вечная слабость. В её светлом коттедже всё выглядело так аккуратно, будто каждая вещь подписывала контракт на чистоту и хорошее поведение. Она прошла на кухню, включила свою гордость — итальянскую кофемашину за 45 тысяч. Светка каждый раз закатывала глаза: «За такие деньги она должна сама варить кофе и решать твои проблемы!». Алиса...

После свадьбы муж привез меня в хрущевку своей матери: «Будем тут жить. А твой дом я матери отдал!» Арина всегда считала, что её загородный дом — это не просто место. Скорее, это была территория её личного дыхания, убежище, куда она сбегала от московского гула, будто от назойливых рекламных объявлений, которые лезут в уши даже когда выключаешь телевизор. Дом стоял у воды, и озеро там умело хранить секреты лучше любого нотариуса. Оно не спрашивало, почему Арине хочется внезапно молчать, почему она...

Наталья стояла у мойки, руки в горячей воде, губы сжаты. Мелкий дождь брал город в плен, и унылые огни магазина расплывались за мокрым стеклом. На кухне пахло вареньем — густым, почти приторным, которое мать варила каждый год, не думая, будет ли кто его есть. — Ну перестань уже, — раздался голос старшего сына, Пётра. — Аня не товар, чтобы её продавать. — А кто тогда?! — мать не отставала, не смея признавать усталость. — Квартиру дают, машину, помощь в семье. А ты — нет, только книги да идеалы. Любовь ей подавай! Где ты её видела?! Аня молча ставила чистую посуду в сушилку...

Хоронили Раису Аркадьевну в конце апреля. Весна тогда только робко вступала в свои права — по краям дороги уже стояли мутные лужи, пахло сырой землёй и прошлогодней травой. Возле старого кладбища кружились вороны, будто специально ждали, когда люди разойдутся. Лена стояла у свежей могилы, прижимая к груди букет белых нарциссов — бабушка их любила, хоть и ворчала, что “цветы — деньги на ветер”. Ветер то и дело задирал полы её тёмного пальто, цеплялся за волосы. Казалось, даже небо хмурилось в такт её мыслям...