Из жизни Ангелины

Новосибирск. Ноябрь. Областная клиническая больница. Шестнадцатичасовая смена в реанимации подходила к концу. Врач Марина Черных сняла медицинскую шапочку и устало потёрла переносицу. Часы в ординаторской показывали 23:40. До передачи дежурства оставалось двадцать минут. За окном мела поземка. Новосибирская ночь давила темнотой и морозом, и единственным светом в этом мире казались мониторы реанимационных аппаратов. Марина сделала последнюю запись в журнале, позволив себе на секунду поверить: эту ночь пронесёт...

Ростов-на-Дону. Август. Жара не спадает даже к вечеру, асфальт дышит теплом, а над городом висит та особая южная тишина, которая бывает только после похорон. Гроб опускали медленно. Артём Казаков стоял рядом с матерью, намертво вцепившись в её руку. Ему было семь лет. Он не плакал. Просто смотрел — широко, не мигая — как тёмное дерево уходит в землю. На лице мальчика застыло странное выражение: не горе, не страх, а что-то среднее. Растерянность человека, который видит то, чего не должен видеть. Его мать, Наталья Казакова, шёпотом говорила ему что-то про ангелов и небо...

Татьяна Сафина несла папку с документами по коридору бизнес-центра на улице Баумана в Казани, и единственное, о чём она думала — скорее добраться домой и лечь. Седьмой месяц беременности давил на поясницу, ноги к обеду наливались тяжестью, а в висках стучала тупая усталость. Она даже не стала стучать в дверь кабинета мужа — просто толкнула её плечом, потому что руки были заняты бумагами. То, что она увидела, не укладывалось в голове первые три секунды. Потом уложилось — и стало невыносимо. Её муж Вячеслав Сафин стоял у кожаного дивана в обнимку с молодой рыжеволосой женщиной...

Телефон завибрировал в кармане Натальи в самый обычный субботний полдень. Она стояла у плиты в квартире больной матери, в Новосибирске, помешивала суп и думала о том, что к вечеру нужно успеть в аптеку. Номер был домашний. Она подняла трубку с лёгкой душой. То, что она услышала, остановило её сердце. — Мамочка... — голос был едва слышен, хриплый, сухой, как потрескавшаяся земля в зной. — Меня отчим запер в подвале. Я очень хочу пить... Семилетний Тимофей говорил с такими паузами между словами, будто каждое из них давалось ему ценой последних сил...

Саратов провожал октябрь нехотя. Листья прилипали к мокрому асфальту набережной Волги, небо висело низко и тяжело, как намокшая парусина. Именно в такой день Надежда Кузнецова хоронила своего единственного сына. Гроб был закрыт. Работники ритуального агентства объяснили это коротко: несчастный случай, тело пострадало. Надежда стояла у могилы в чёрном платке и не плакала. Не потому что была сильной. А потому что внутри что-то не давало ей поверить в происходящее. Какой-то тихий, упрямый голос твердил: это неправда...