Яна След

— Танюш, ну ты же сама понимаешь — Михаил Сергеевич мне обещал гараж и дачу. Ещё в прошлом году. При живом-то отце сказал — Лёшке всё, что в Купавне, моё слово. Алексей Сергеевич сидел на табуретке посреди кухни, в той самой кухне, где ещё неделю назад Михаил Сергеевич жарил блины на воскресенье. Сидел уверенно, нога на ногу, в новой рубашке цвета фисташки. На столе — поминальный пирог, недоеденный, край с глазурью отломан. Пахло ладаном, привезённым с похорон, и почему-то — корвалолом, хотя никто его сегодня не пил...

— Леночка, ну ты же не чужая нам — клади зарплату на общий счёт, как все нормальные жёны делают, — улыбалась Тамара Петровна, протягивая мне через стол новенькую сберкнижку в синей обложке. — Я тут уже всё оформила...

Конец октября выдался хмурым, низким, как будто небо устало висеть на положенной высоте и опустилось пониже. Тамара Степановна вела старенькую «Ниву» по разбитой трассе на Городец, и каждая ямка отдавалась в пояснице. — Денис, я за рулём. Перезвоню. — Ты всегда «перезвонишь»! — голос сына скрежетал в динамике. — Карина уже неделю меня пилит. Покупатели на участок ждать не будут. Дом — труха, доски сгнили, а ты за него цепляешься, как утопающий за бритву. — Это твой отец строил. — И что? Папы три года как нет, мам! Очнись наконец! Триста тысяч за участок — лучше денег нам никто не предложит...

В аптеке у метро было душно и тихо. Лена стояла у кассы и складывала на ленту: упаковку детских витаминов «Витамишки» Мише, тюбик мятной зубной пасты на дом (свою, профессиональную, она брала на работе), сироп от кашля для Сони, который заканчивался. Кассирша пробила, назвала сумму: — Восемьсот сорок шесть рублей. Лена кивнула. У неё в кошельке лежало девятьсот пятьдесят. На сегодня — лимит. До зарплаты пять дней. — А вот ещё, пожалуйста, — она поставила на ленту маленькую упаковку обезболивающего...

Прошёл ровно месяц с похорон, когда в дверь позвонил Степан. Марина открыла, заранее зная, кто это. Степан Сергеевич приходил каждую субботу. С тортом «Прага» — Витиным любимым. С букетом. С ровным негромким голосом. Помогал. Спрашивал, как дела. Гладил её по плечу. Пятьдесят два года, плотный, ухоженный, седые виски — Степан умел выглядеть надёжно. Как памятник дружбе. На похоронах он плакал больше всех. Громче самой Марины. — Маринушка. Я не один. Я с папкой. — Заходи, Стёп. Он зашёл. Сапоги аккуратно снял у порога — у Витиного коврика, того самого, с уткой...

Елена Петровна упала в коридоре красиво. Это Ольга оценила бы профессионально, если бы не была так зла. Падение шло в три этапа. Сначала — рука к виску. Потом — полузакрытый глаз. Потом — медленное оседание у косяка двери, ладонью по обоям, чтоб помягче приземлиться. У плиточного пола — изящный поворот корпуса, чтобы вытянуть ноги в правильную сторону. — Ди-и-има! — простонала Елена Петровна, лёжа в позе, которую педиатр Ольга про себя называла «умирающий лебедь из Большого театра». — Дима, я не...

Артём ввалился в квартиру в начале одиннадцатого. От него пахло чужими духами — приторно-сладкими, с нотой пачули. Дешёвыми, как пыльца с подоконника летнего рынка. Вера стояла у плиты и помешивала борщ. Двенадцатый год она помешивала этот борщ. Сначала в съёмной однушке на Текстильщиках. Потом в двушке у метро. Теперь — в четырёхкомнатной на Соколе. Менялись стены, кастрюли, плиты — рецепт оставался прежним. Бабушкин. С двумя видами капусты, с томатом, обжаренным в масле до сладости, и со щепоткой сахара, чтобы оттенить кислоту...

Альбом достался музею вместе с остальными вещами умершего Степана Коваля — краеведа-любителя, который пятьдесят лет собирал всё подряд: открытки, квитанции, фотографии, обёртки от конфет с изображением местных видов. Татьяна разбирала коробки по субботам, добровольно — она преподавала литературу в школе и давно хотела написать что-то про их городок, про его тихую советскую историю. Роман, её муж, директор этого же музея, относился к её субботним визитам снисходительно: пусть занимается. Альбом она нашла в третьей коробке, под пачкой «Правд» за 1974-й...

Маша сдавала ЕГЭ в июне. Оксана начала готовиться к этому в сентябре — не Маша, а именно Оксана. Составила расписание, распечатала на А4, повесила над письменным столом дочери. Договорилась с репетитором по математике — раз в неделю, по средам. Убрала из комнаты дочери телевизор, поставила таймер на телефон — полтора часа экранного времени в день, не больше. В одиннадцать вечера Маша ложилась спать. Жёстко, без обсуждений. Маша ворчала. Это было нормально. К февралю дочь сама призналась, что начала понимать задачи, которые в октябре казались ей из другой вселенной...

Субботний базар начинался до рассвета. Это Тоня знала точно, потому что бабушка будила её ещё в темноте, и пока девочка, щурясь, надевала колготки, за окном было совсем черно, только фонарь у водокачки качался на ветру. Бабушка уже была одета — в серое в клетку пальто с большими пуговицами и в платок, завязанный на подбородке туго-натуго, так что щёки у неё делались чуть смешными, как у хомяка. — Быстрее, Тонюшка, народу набежит — ничего хорошего не останется. Хорошим были помидоры у тётки из Алексеевки, у которой кожица тонкая и они лопались прямо в руках, брызгая розовым...

Кирилл сообщил об этом в воскресенье, за завтраком, и именно этот момент Марина теперь называла «точкой раздела». До него была одна жизнь. После — другая. — Вера разводится, — сказал муж, не отрываясь от телефона. — Ей некуда идти. Я сказал, пусть поживёт у нас. Временно. Марина опустила кружку. Временно. Любимое слово людей, которые приходят навсегда. У Веры с мужем не ладилось давно — Марина знала это. Знала, что квартира была его, что работа потеряна ещё в прошлом году, что сбережений никаких...

Зинаида узнала не от мужа. Она узнала от Тамары с третьего этажа, которая перехватила её у лифта с видом человека, у которого важные новости и нет сил их держать при себе. — Зин, к тебе там мужчина приходил. Молодой, с чемоданом. Твой Миша его сам впустил. Они долго сидели, я мимо проходила — голоса слышала. Всё нормально у вас? Зинаида ответила «да, спасибо» и вошла в лифт. Нет. Нет, не всё нормально. Она работала в больнице санитаркой. Смена с шести утра, ноги к полудню уже не свои, а ещё четыре часа до конца...