Я ЧИТАЮ

– Мам, ты куда поставила мою чашку? Никто не отвечал. Лиза была в своей комнате с наушниками, Ваня смотрел мультики в планшет, Алексей ещё не вернулся с работы. Елена стояла посреди кухни и смотрела на полку, где обычно стоял её любимый стакан, синий, с белыми крапинками, который они привезли с юга семь лет назад. Семь лет он там стоял. Пережил переезд на Сосновую улицу, двух маленьких детей, три ремонта в соседних квартирах, когда штукатурка сыпалась с потолка от чужих дрелей. Она нашла его на нижней полке, задвинутым за кастрюлю...

– Ты когда успела посмотреть на сапоги? – спросила Зинаида Ивановна, не отрываясь от своей чашки. Нина Павловна поставила кастрюлю на плиту и обернулась. Свекровь сидела на табуретке у окна, держала чашку двумя руками и смотрела в стену с таким видом, будто вопрос задала не она, а кто-то другой, невидимый. – В «Соседях» видела. На витрине. Зашла посмотреть. – Ну и как? – Нормальные. – Нормальные, – повторила Зинаида Ивановна, точно пробуя слово на вкус. – А цена? – Четыре восемьсот. Свекровь поджала губы...

– Мама, я уже большой. Я могу у бабушки. Наталья стояла в прихожей, прижимая к себе семилетнего сына, и не могла унять дрожь в руках. За спиной слышалось тяжёлое дыхание Игоря. Он только что вернулся с работы, открыл дверь и застыл на пороге. Увидел чужую куртку на вешалке. Детские ботинки. – Это кто? – Голос Игоря был тихим, но Наталья знала: это хуже крика. – Это Андрюша. Мой сын. Я же тебе говорила... – Говорила. И я тебе тоже говорил. Ясно и по–русски. Мальчик поднял голову, посмотрел на Игоря...

– Аня, он опять к тебе ломился ночью, соседи жаловались, – Михаил говорил тихо, но я слышала, как он сжимает кулаки. – Ты не можешь так дальше. Я сидела на краю чужой кровати, в съемной квартире, где пахло чужими обоями и чужой жизнью. Мои вещи стояли в коробках у стены. Я не хотела их разбирать, потому что это означало бы признать: я сбежала. Из собственного дома. От родного человека. – Миша, не начинай, – я потерла виски. Голова раскалывалась. – Я не могу его выгнать. Это брат мамы. Единственный, кто у меня остался...

Надя открыла глаза и увидела белый потолок с трещиной в углу. Трещина напоминала молнию, только застывшую. Голова раскалывалась, во рту стоял вкус горечи и меди. Где-то за стеной плакал ребенок, монотонно и безнадежно. – Ты очнулась, – сказала Вера. Надя повернула голову. Сестра сидела на стуле у окна, спина прямая, руки сложены на коленях. Лицо серое, глаза красные, но сухие. Вера не плакала, даже когда плакать нужно было. – Зачем ты вызвала скорую? – прошептала Надя. Голос не слушался, слова выходили вязкими, будто сквозь вату...