Я ЧИТАЮ

Галина Петровна стояла у трюмо и держала в руках флакон, в котором утром было почти на треть больше, чем сейчас. Она смотрела на это с тем особым ощущением, которое возникает, когда понимаешь, что разговор неизбежен, и оттягивать его дальше уже просто глупо. — Вить, ну сколько можно? Я понимаю, она твоя сестра, но мои духи это не общий шампунь в ванной. Виктор Иванович сидел в кресле с газетой и не сразу поднял голову. — Галя, ну что ты сразу. Может, она просто понюхать хотела. — Понюхать, Витя, не пшикают на запястья и за уши...

— Андрей, ты можешь хоть на минуту оторваться от телефона? Я с тобой говорю. Родители через четыре дня приезжают. Ты понимаешь, что мне нужно купить продукты? Я составила список. Самое необходимое. Выглядит это на пять тысяч. Дай мне пять тысяч, и я всё сделаю. Дети будут при бабушке с дедушкой, мы посидим по-человечески, ты сам же хотел, чтобы всё было хорошо. Ну? Что ты молчишь? Лена стояла в дверном проёме гостиной, прижав к груди блокнотный листок. Солнце било сквозь немытое окно, высвечивая разводы на стекле, и ей было неловко, что муж видит эту грязь, хотя он и не смотрел в её сторону...

— Ань, я тут подумал. Можно с тобой поговорить? Анна стояла у раковины и терла губкой сковороду, на которой пять минут назад жарились сырники. Вода была горячей, почти обжигала пальцы, но она не убавляла напор. За спиной слышалось, как Сергей переминается с ноги на ногу у дверного косяка. Она знала эту его манеру. Когда он так мялся, ничего простого ждать не приходилось. — Говори уже, — сказала она, не оборачиваясь. Сковорода тихо скрипела под губкой, жирное пятно никак не хотело отмываться. — Тут такое дело...

— Галя, ты опять мало соли положила, — сказала Валентина Петровна, отодвигая тарелку с супом. Ложка звякнула о край, и этот звук резанул тишину кухни острее любого упрека. — Я же тебе сто раз говорила, суп должен быть в меру соленым. Не пересоленным, нет, а именно в меру. Ты же знаешь, у Саши с детства желудок слабый, ему нельзя пресное, аппетит пропадает, а потом он на работе голодный сидит, зарабатывает себе неприятности с пищеварением. Ты об этом думаешь? Галина стояла у плиты, сжимая в пальцах полотенце...

— Ты скажи, Петя, когда ты в последний раз замечал, во что я обута. Вот прямо глядя на ноги мои, замечал. — Ну началось. Сидим, ужинаем, всё тихо, мирно. Что не так с обувью. Тапки у тебя хорошие, я же покупал в прошлом году в «Трёх соснах», замшевые. Ты сама выбирала, между прочим, я только деньги дал. — Я не про тапки, Петь. Я про сапоги. Осенние. Те, рыжие, что ты мне дарил на сорок пять лет. Помнишь, сказал, мол, чтоб носила и меня вспоминала, когда на работу ходишь. — Рыжие. Да, были такие. Я думал, они у тебя уже сто лет как развалились...

— Ну сколько можно, Оля, а? Эта гречка как резина. Ты бы хоть воды в следующий раз побольше налила. И посолить не забыть. Я вообще молчу уже про масло. Его просто нет. Как можно варить кашу без масла, уму непостижимо. Ольга замерла в проеме кухонной двери. В руках она держала влажное полотенце, которым только что вытирала руки в ванной. Сын сегодня проснулся в пять утра от какого-то дурного сна, прибежал к ним в постель, вертелся волчком, а потом заявил, что хочет пить и есть одновременно, и пришлось...

— Мамуль, ну пожалуйста! Всего-то на два месяца. Они у тебя такие спокойные, ты же знаешь. Им только воздух нужен и твои пирожки. — Оксан, Оксан... — Галина Петровна сжала трубку и посмотрела на капающий кран, словно ища в нем подсказку. — У меня, понимаешь, давление опять... И эти анализы. — Мам, это просто лето! Тебе же с ними веселее будет. Не сидеть же одной в четырех стенах. Они тебя любят. Любят. Галина Петровна закрыла глаза. Она вспомнила прошлый август, когда Денис опрокинул банку с вареньем на скатерть, а Паша сломал ее любимые очки...

— Андрей, мне нужно тридцать тысяч до понедельника. Одолжишь. Я седьмого верну, с аванса. Елена стояла в дверях кухни, прислонившись плечом к косяку. В руке она держала пустую кружку из-под чая, хотя шла налить себе еще. Разговор застал ее на полпути. Муж сидел за столом, листая что-то в планшете, и на ее слова поднял глаза не сразу. Сначала палец скользнул по экрану, потом замер. Пауза получилась длинной, секунды на три длиннее обычного. Елена успела заметить, как дрогнула жилка у него на виске, едва заметно, под тонкой, уже поредевшей кожей...

— Только тихо, Коля, слышишь? Сними кроссовки здесь. Нет, здесь, на коврике. Не заходи дальше. Видишь, половичок лежит? Вот на него и ставь. Лена говорила это сыну, уже стоя в узкой прихожей, чувствуя спиной холод от входной двери, которая еще не успела закрыться. Дверь была тяжелая, обитая коричневым дерматином, с тремя замками. Пока она возилась с верхним замком, мальчик успел сделать два шага по коридору в своих синих кроссовках с налипшими на подошву мелкими камушками. — Я сказала сними, — повторила Лена тише, но тверже, и сама потянулась к его плечу...

— Ты сказал матери про имя? Лидия смотрела на мужа, комкая в руках край простыни. В палате было душно, пахло хлоркой и детским кремом. Окно выходило на серый больничный двор, где ветер гонял по асфальту обрывки прошлогодних листьев. Сергей стоял у подоконника, спиной к ней, и молчал. — Сережа. Она позвала его второй раз, и в голосе уже проступила та особая нота, которую он научился распознавать за три года брака. Нота тревоги, переходящей в обиду. Сергей обернулся. Его лицо было виноватым, рот приоткрыт, будто он хотел что-то сказать, но слова застревали где-то внутри...

— Леша, нам надо поговорить. Серьезно. Алексей оторвал взгляд от телефона, сощурился. Он сидел на своем обычном месте, в углу кухни, под старыми ходиками, которые тикали размеренно, точно сердце дома. Лидия стояла у окна, смотрела на залитый солнцем двор, на грядки с пышной клубникой, на яблони, усыпанные мелкими, еще зелеными плодами. Руки ее были скрещены на груди, пальцы чуть подрагивали, но голос звучал ровно, почти буднично. — А что случилось то? Ты какая то бледная сегодня. Присядь, чайку выпей...

— Галина Сергеевна, здравствуйте. Извините, что без предупреждения. Она поправила очки и впустила зятя в прихожую. Он никогда не приходил один. Всегда с Ириной, с гостинцами или просто так, по воскресеньям. А тут суббота, утро, и он стоит на коврике в своей дорогой куртке, теребит ключи от машины и не проходит дальше прихожей. — Андрюша, проходи. Чего в дверях стоять? Голос дрогнул, хотя она не хотела показывать тревогу. — Галина Сергеевна, мне нужно поговорить. Это касается детей. Она повела его на кухню...