Я ЧИТАЮ

Оценщик пришёл в половине одиннадцатого. Людмила Васильевна услышала, как хлопнула входная дверь, как в прихожей зазвучали незнакомые голоса, как Сергей сказал кому-то: «Проходите, не разувайтесь», и это «не разувайтесь» больно укололо её, словно иголка, которую нечаянно оставляют в кармане пальто. В её доме все разувались. Всегда. Ещё Николай Андреевич, когда был живой, первым делом снимал ботинки у порога, даже если очень торопился, даже если шёл только за ключами, которые забыл на тумбочке в прихожей...

Маша вбежала в прихожую раньше, чем Наталья успела выйти ей навстречу. Маленькие сапожки затопали по паркету, шапка съехала набок, шарф волочился следом. - Мама, мама, я голодная, там пахло пирожками у тёти в подъезде, а мы не зашли, папа сказал некогда, а я хотела! - Иди сюда, мой хороший. - Наталья опустилась на колено, стала расстёгивать пуговицы на пальто. - Зато у нас дома картошка с грибами. Ты любишь картошку с грибами. - Люблю. - Маша уткнулась носом в мамины волосы. - Ты сегодня хорошо пахнешь...

Телефон завибрировал в половине восьмого утра, когда я стояла над раковиной и терла картошку для оладьев. Номер был незнакомый, московский. Я вытерла руки о полотенце и взяла трубку, уже чувствуя что-то нехорошее кончиками пальцев, хотя и не понимая почему. - Алло. Это Марина? - голос был сухой, деловой, без всякого приветствия. Будто звонили не родной сестре, а в домоуправление по поводу протекшей трубы. Я не сразу ответила. Просто стояла с мокрыми руками и слушала эту интонацию, такую знакомую и такую чужую одновременно...

- Мама, ты же понимаешь, что так лучше для всех? - Лариса говорила это ровным голосом, в котором не было ни вопроса, ни сомнения. Только констатация факта, как будто она сообщала мне прогноз погоды на завтра. Я стояла посреди своей кухни и держала в руках чашку с остывшим чаем. За окном февраль рисовал на стекле серые разводы, и голые ветки тополя царапали небо. Я смотрела на эти ветки и думала о том, что тополь этот я помню ещё молодым деревцем, когда только въехала в эту квартиру тридцать два года...

- Она ничего не понимает. Уже месяца три как не понимает. Голос Геннадия доносился из кабинета приглушённо, но я застыла у двери с чашкой чая в руке и перестала дышать. - Три месяца, говоришь? - ответил незнакомый мужской голос. Чуть хриплый, с каким-то деловым безразличием. - Этого мало. Нужно минимум полгода задокументированного ухудшения. Желательно с визитами к врачу. - Визиты будут. Я уже договорился с Аркадием Семёновичем. Он сделает всё как надо. - Хорошо. А имущество? Пауза. Я слышала, как Геннадий передвигается по кабинету, как скрипит его кресло...

- Ты подписала? - спросил Геннадий, не поднимая глаз от телефона. Лариса стояла в дверях кухни и смотрела на его затылок. Затылок был такой знакомый, такой привычный за тридцать два года, что она почти не замечала его, как не замечают рисунок обоев в собственной спальне. Но что-то в вопросе царапнуло её изнутри, как заноза, которую не видишь, но чувствуешь каждым движением. - Что подписала? - Ну, бумаги. По даче. Он всё-таки оторвался от телефона и посмотрел на неё. Взгляд был такой, каким смотрят на не очень умного ребёнка, которому приходится объяснять очевидное...

- Валентина Степановна, скажите мне честно: вы это нарочно делаете? Лариса стояла у порога спальни и смотрела на свекровь. Та сидела на кровати, поджав ноги, и невозмутимо листала журнал. На ней было домашнее платье в мелкий цветочек, и она даже не подняла голову. - Что именно нарочно? - спросила она тоном человека, которого оторвали от важного дела. - Вы взяли моё бежевое пальто и отдали Зинаиде Павловне с четвёртого этажа. Я видела его на ней сегодня во дворе. Теперь свекровь всё-таки подняла голову...

- Андрюша, открой немедленно! Я знаю, что ты дома! - голос за дверью был резким, натянутым, как струна перед тем, как лопнуть. - Это твоя мать, слышишь? Мать! Лена стояла в коридоре, прислонившись спиной к стене. Она не двигалась. Смотрела на Андрея, который стоял напротив, бледный, с плотно сжатыми губами, и тоже не двигался. Между ними висела тишина, которую снаружи разрезал новый удар кулаком в дверь. - Я вызову полицию! Вы слышите? Это моя квартира по праву, здесь Андрюшина бабушка жила, я всё...

- Анна, послушай меня внимательно. Я говорю тебе это не потому, что мне легко. Я говорю это потому, что уважаю тебя. Дмитрий стоял у окна её квартиры, и за его спиной мигали огни ночной Москвы, как будто город специально выставил иллюминацию по случаю конца её жизни. Он был красив, как всегда, этот человек. Пиджак от «Торнелли», туфли ручной работы, волосы уложены с той небрежной тщательностью, которая стоит больших денег и ещё больших усилий. Анна смотрела на него и думала, что никогда раньше не замечала, как он держит руки, когда говорит неприятное...

Суп остывал в тарелке. Катя смотрела на него и думала, что борщ, который она варила три часа, теперь выглядит как улика против неё. Валентина Петровна сидела напротив и жевала медленно, с той особой сосредоточенностью, которая означала: сейчас что-то будет сказано. - Дима, - произнесла свекровь, не глядя на Катю, - ты сегодня видел, чем занималась твоя жена весь день? Дмитрий поднял глаза от тарелки. Он был красивый мужчина, Дима, с правильными чертами лица и усталым взглядом человека, который давно решил, что проще согласиться, чем объяснять...

- Вот здесь подпишешь, - сказала Нина Павловна и положила листок на столешницу так, словно это была не бумага, а приговор, уже давно вынесенный и обжалованию не подлежащий. - И можешь собирать вещи. Вера смотрела на этот листок. Буквы плыли, складывались во что-то похожее на слова, но смысл доходил медленно, точно сквозь толщу воды. - Андрей, - сказала она, не повышая голоса. - Андрей, ты слышишь, что говорит твоя мать? Андрей стоял у окна. Спиной к ней. Руки в карманах светло-серых брюк, плечи чуть приподняты...

- Ты постарел, Андрей. Он услышал это прежде, чем успел обернуться. Голос был незнакомым, и всё же что-то в нём зацепило, потянуло изнутри, как тянет человека к краю обрыва, когда он стоит высоко и смотрит вниз. Андрей Корсаков обернулся медленно. Так медленно, словно давал себе последние секунды перед тем, как всё изменится. - Наташа. Она стояла в трёх шагах от него, в тёмно-синем платье с открытыми плечами, с бокалом шампанского в руке. Тонкие серебряные серьги. Волосы, убранные назад, открывали линию шеи...