ГОЛОС ПИСАТЕЛЯ

Если честно, я до сих пор не могу понять, как всё это случилось. Как я, взрослая, вроде бы неглупая женщина, позволила себе втянуться в эту карусель абсурда. Мне тридцать шесть. У меня есть высшее образование, стабильная работа бухгалтером в небольшой, но крепкой фирме. Я умею сводить дебет с кредитом, заполнять налоговые декларации и вижу насквозь финансовые схемы. Но когда дело коснулось моей собственной жизни, все эти умения куда-то испарились. Словно я попала в поле какого-то искажения реальности, где два плюс два вдруг равнялось пяти, и все вокруг убеждали тебя, что так и должно быть...

Все началось с тишины. Той самой, что гудит в ушах по вечерам, когда за окном давно погасли окна, а ты сидишь на кухне с остывшим чаем и смотришь в одну точку. Мне было тридцать девять. Не юбилей, но какая-то веха, которую ощущаешь кожей. Как шов на старом свитере. Дети выросли, первый брак давно рассыпался в прах, карьера — ровное плато в небольшом рекламном агентстве. Жизнь напоминала аккуратно упакованный архив: всё на своих местах, ничего лишнего, и от этого иногда хотелось кричать. С Артемом мы познакомились на курсах испанского...

Часть 1: Одиночество и шампанское по скидке Мне сорок восемь. Это возраст, когда утренняя скованность в спине — не дурной сон, а прогноз погоды, вшитый в позвоночник. Когда ты открываешь холодильник и пять секунд стоишь перед ним, забыв, зачем вообще открыл. Когда разговоры с друзьями всё чаще — не о будущем, а о прошлом, да и о прошлом-то уже всё обговорено, остаётся лишь пережёвывать одни и те же истории, добавляя детали, которых, возможно, и не было. Я живу один. Не в трагическом смысле, а в самом бытовом...

Меня зовут Марина. И мне пятьдесят лет. Полстолетия. Когда-то эта цифра казалась мне такой далекой, почти космической. Где-то там, в туманном будущем, где я буду мудрой, спокойной, с седыми прядями в волосах и, конечно, с устроенной, тихой жизнью. А сейчас я сижу на кухне в своей трешке на окраине Москвы, пью холодный чай, который забыла допить три часа назад, и смотрю на пылинки, пляшущие в луче сентябрьского солнца. Он пробивается сквозь неотмытое с прошлого года окно и падает прямо на папку с бумагами...

Я никогда не думала, что буду вести дневник в сорок один год. В моем-то возрасте, казалось бы, все сюжеты уже написаны, роли распределены, декорации пылятся на складе прошлого. Но вот сижу на кухне, в той самой, где плита пригорает слева, а кран с манерой подтекать по ночам, и понимаю — нужно выговориться. Хотя бы этой тетради. Не знаю, зачем. Может, чтобы убедиться, что я все еще могу складывать слова в предложения, которые будут принадлежать только мне. Меня зовут Аня. И это история о том, как меня… нет, не о том, как меня съели...

Я всегда считала, что в сорок шесть жизнь не заканчивается. Скорее, это как выйти на ровное, широкое плато после долгого, порой утомительного подъема. Видимость хорошая, дышится легче, можно наконец-то осмотреться, не спотыкаясь на каждом шагу. Развод пять лет назад был не катастрофой, а скорее болезненной, но необходимой операцией по разделу сросшегося не там, где надо. Мы с Сергеем разошлись тихо, без драм, оставив друг другу книги, которые были куплены вместе, и общее ощущение усталости. Дочка, Аленка, уже училась в другом городе, обустраивала свою жизнь...

Мне сорок семь. Это возраст, когда ты уже не делаешь селфи, потому что видишь на экране не свое лицо, а лицо своей матери. Когда разговор с продавцом в магазине техники автоматически переходит на «Вы». Когда твоя собственная молодость кажется историей про другого человека, которую ты где-то читал. А ещё это возраст, в котором странно начинать всё с нуля. Страшно. Унизительно. Поэтому ты цепляешься за то, что есть, как утопающий за соломинку. Даже если эта соломинка – Сергей. Мы вместе семь лет. Не семнадцать, не двадцать семь...

Мне пятьдесят. Пять-де-сят. Когда я произношу это вслух в пустой квартире, голос звучит глухо, будто я говорю о ком-то постороннем. Полвека. Солидный срок. Должен бы быть багаж, мудрость, какая-то внутренняя сталь. А у меня — тишина по вечерам, аккуратная чистота после уборщицы, которая приходит раз в две недели, и привычка пить кофе, глядя в окно на одинаковые балконы напротив. Жизнь, будто замершая на паузе. Не плохая, нет. Устроенная. Теплая. Пустая. Работа у меня хорошая, главный бухгалтер в небольшой, но крепкой фирме...

Мне сорок четыре года. И я сижу на кухне в своей старой квартире, пью холодный чай, который забыла допить три часа назад, и смотрю на желтое пятно на потолке от протечки. Оно похоже на абстрактную карту неизвестного материка. Я смотрю на него уже двадцать минут, потому что это проще, чем думать. Но мысли всё равно лезут, как вода сквозь треснувшую плитку. Всё началось, вернее, всё закончилось, с одной фразы. Мы ужинали. Вернее, я ужинала, а он ковырял вилкой в моей гречке с грибами, которую я готовила полтора часа, выискивая в супермаркете самые красивые шампиньоны...

Все началось с текстового сообщения. Банально, да? В мои-то сорок. Казалось бы, пора уже не в интернете мужчин искать, а смиренно вязать носки для будущих внуков и ходить на йогу для позвоночника. Но жизнь, она такая... Подбрасывает сюрпризы, когда уже и не ждешь. Меня зовут Катя. Мне сорок. Два года назад я жила в съемной однушке на окраине Москвы, работала верстальщиком в небольшом издательстве (тихо, спокойно, творчески, но денег — чтобы не протянуть ноги), и главным событием моей недели была пятничная пицца с подругой Ленкой и сериал под одеялом...

Иногда мне кажется, что я до сих пор ощущаю тот запах. Смесь старого паркета, пыли, нагретой батареями, и его одеколона — чего-то дорогого, древесного, с горьковатой ноткой. Запах квартиры на Чистых прудах. Его квартиры. Нет, нашей квартиры, как он поправлял меня в первые месяцы, обнимая сзади, пока я мыла посуду. «Наш дом, Лер», — говорил он, и его губы касались моей шеи. А я верила. Бог ты мой, как же я верила. Меня зовут Лера. Сейчас мне сорок два. А тогда, когда мы встретились, было тридцать восемь...