Записки Мюнхгаузена | НЕБЫЛИЦЫ

Полина полоскала в тазу тяжелые льняные занавески на летней кухне, когда из приоткрытого окна веранды донесся глухой, настойчивый шепот свекрови. — Ты пойми своей пустой головой: пока эта пиявка здесь прописана, я по ночам глаз сомкнуть не могу, — втолковывала Клавдия Степановна. — Вдруг прихватит меня с сердцем? Она же в суды побежит, станет свои права качать! А сталинка эта от деда твоего осталась, она только тебе достаться должна. Полина замерла, не выжимая мокрую ткань. Вода с шумом капала обратно в оцинкованный таз...

Полина позвонила во вторник, когда за окном только начинали сгущаться сизые смоленские сумерки. Я как раз сняла очки, потерла уставшую переносицу и аккуратно закрыла тяжелый немецкий словарь. После выхода на пенсию я продолжала брать переводы технической документации для машиностроительного бюро: работа требовала сосредоточенности, въедливости и абсолютной тишины. В моей маленькой, но ладно обустроенной однокомнатной квартире на третьем этаже сталинки эта тишина жила годами. Каждая салфетка лежала...

Бил Вадим расчетливо, с профессиональным знанием анатомии. Кулаком в бедро через толстый махровый халат, коротким тычком под ребра снизу вверх, ребром ладони по ключице. На лице за семь лет не появилось ни единой отметины. Марина долго пыталась оправдать это в собственной голове: не уродует — значит, бережет. Лишь потом дошло, что берег он исключительно погоны майора юстиции и безупречную репутацию лучшего следователя района. В начале сентября терпение кончилось. Марина дождалась, пока муж уедет на суточное дежурство, села за стол и написала заявление на трех листах...