Ксюша Сова | Скетчбук писателя

Понедельник Утро началось традиционно: хозяйка пытается меня разбудить. Наивная. — Кефир, вставай, я опаздываю! Опаздывает она, а будят меня. Где логика? Впрочем, ради справедливости я всё‑таки встал. Но исключительно чтобы встать перед дверью так, что она споткнулась. Завтрак — скромный: полпачки паштета и моя гордость. Днём обдумывал смысл жизни и способы открыть холодильник без помощи людей. К вечеру пришёл к выводу: смысл жизни — в колбасе, а дверь холодильника — коварная. Вторник Хозяйка ушла, я остался один на один с пустой миской...

— Либо квартира на моё имя, либо развод. Выбирай. Эта фраза прозвучала в кухне, как выстрел. Без эмоций, без дрожи в голосе. Сухо, холодно, как чужой человек. И это был мой муж, тот самый, который всегда умел улыбаться даже в ссорах. Я стояла с чашкой кофе, не понимая, слышу ли я вообще правильно. — Что? Он посмотрел прямо в глаза: — Так будет правильно. И всё. Больше ни слова. Ни объяснений, ни попытки смягчить. Просто: «правильно». Земля ушла из-под ног. За десять лет брака мы ругались, спорили, не соглашались — но никогда не доходили до такого...

Альдора проснулась от того, что по её лицу скользнул холодный луч осеннего солнца. Она недовольно зажмурилась и потянулась, но вместо привычного потрескивания печки услышала странный грохот со двора. - Грим, - позвала она, сбрасывая с себя одеяло, - что это за... Её вопрос замер на губах. За окном творилось нечто невообразимое. По двору, весело подпрыгивая на кочках, катились... нет, не просто катились - убегали! - десятки тыкв. Одна, самая крупная, умудрилась нацепить на себя простыню с веревки и теперь гордо волочила её, как королевскую мантию...

Ветер хлестал по лицу так, что приходилось щуриться. Марина вцепилась в поручень катера, стараясь не смотреть на серое, беснующееся море. Её жизнь привыкла к расписаниям, глянцевым обложкам и чётким планам, но этот день был разрушен буквально с утра: сорвавшееся интервью, отменённый рейс и, как финал, штурмовой шторм, который капитан назвал «маленьким приключением». — Дальше не пойдём, — крикнул он, перекрывая вой ветра. — Вас высажу здесь. На острове гостиница, переждёте непогоду. — Здесь?! — Она обернулась, но увидела только темнеющий силуэт берега и капли, бьющие по лицу, как песок...

Было уже за шесть, когда последние покупатели ушли, и Марк привычным движением повернул ключ в замке. Элина всё ещё листала тонкий сборник стихов у окна, словно не замечая, что день почти исчерпал себя. — Марк, — вдруг сказала она, закрыв книгу, — а вы когда в последний раз просто гуляли вечером? Не в магазин, не по делам… просто так. Он пожал плечами, стараясь вспомнить. В памяти вставали зимние улицы, но всегда — с кем-то рядом, кого больше нет. — Давненько, — честно признался он. Элина накинула пальто, запахнула шарф и, улыбнувшись, произнесла: — Пойдёмте...

Утро в Праге начиналось медленно. Узкие улочки вокруг Староместской площади ещё дремали в тумане, витрины старых лавок блестели влажным стеклом, а над крышей кофейни напротив лениво тянулся дымок. Марк открыл дверь своей книжной лавки и на секунду задержался на пороге, словно прислушиваясь к дыханию города. Внутри пахло привычной смесью — старой бумагой, кофе и чуть уловимым ароматом яблочного пирога, который соседка, пекарша пани Ярослава, приносила по воскресеньям. Полки доходили почти до потолка,...

Автобус дёрнулся с места, и вместе с запахом бензина в жизнь Кристины вернулся он. Резкий толчок, скрип тормозов где-то сзади, гул двигателя – обычный вечерний маршрут домой. Кристина смотрела в запотевшее стекло, где мелькали расплывчатые огни магазинов, силуэты спешащих людей. Усталость после рабочего дня тяжело лежала на плечах. И вдруг... тонкая, но неумолимая нота. Она пробила плотный воздух салона – смесь мокрых пальто, жареных беляшей из пакета у водителя и выхлопных газов. Знакомый, неуловимо-сладковатый шлейф...

Ключ щелкнул в замке, привычный звук, но воздух, хлынувший из спальни, был чужим. Не теплая смесь лаванды из саше и ее ночного крема, а что-то стерильное, перебитое резкой нотой чужого одеколона. Лиза замерла на пороге. Кровать. Ее массивная дубовая кровать, всегда стоявшая ногами к окну, чтобы ловить утреннее солнце, теперь упиралась изголовьем в глухую стену. Не на своем месте. Чужеродно. Стена, холодная и безликая штукатурка, казалась теперь угрожающе близкой. Напротив. Тумбочка мужа, его крепость с зарядками и старыми часами, теперь стояла у ее стороны...

Поезд медленно въезжал на заснеженную станцию. Катя прижалась лбом к стеклу и видела, как за окном проплывают огни, припорошенные снегом крыши и улицы, по которым не торопясь шли люди, кутаясь в шарфы. Всё казалось нереально тихим после её шумного города. Она не была здесь десять лет. С тех пор как в последний раз закрыла за собой дверь родительского дома и решила, что маленькие города — не для неё. А теперь сидела с чемоданом и с какой‑то странной лёгкостью на душе. — Всего на праздники, — тихо напомнила себе...

В начале июня море ещё дышало прохладой. Днём городок наполнял запах цветущего шиповника и солёного ветра, а вечерами улицы погружались в мягкий полумрак, когда огни в окнах загорались один за другим. София шла по узкой брусчатой улочке, придерживая широкополую шляпу, чтобы её не сдуло лёгким прибрежным ветром. За плечами тянулся длинный день: первый урок в кружке музыки, смех, робкие аккорды и радость детей, когда у них получалось сыграть первые мелодии. Она всё ещё привыкала к этим голосам, к новому городу, к себе в нём...

Когда я подняла бокал, он всё понял. Я даже не успела ничего сказать — а взгляд его дрогнул, совсем чуть-чуть. Будто случайно споткнулся. Кто-то из гостей что-то радостно крикнул, чокнулся, засмеялся громко и заливисто. Кто-то подбадривающе замахал руками, дескать, ну, наконец-то Настя решила поздравить отца! А у меня в горле пересохло так, что я уже не была уверена: скажу ли правду или просто тихо произнесу дежурный тост? Он смотрел на меня и слегка улыбался. Эту улыбку он надевал только на людях — мягкую, располагающую, тёплую...

Дождь падал так тихо, что казалось — море выдыхает, а небо плачет за него. Старый автобус, тяжело ворча, полз по дороге вдоль побережья. В окне отражалось её лицо — бледное, усталое, с волосами, прилипшими к щекам. Анна прижимала к себе сумку, как будто в ней было что‑то важнее документов и ключей. Она не смотрела на пейзаж — знала его наизусть, с детства. Этот городок пах морской солью и зелёными яблоками, и в этом запахе было столько воспоминаний, что от него хотелось и смеяться, и бежать прочь...