Всеволод Парфёнов психотерапия

После развода и увольнения я три месяца лежал на диване. Не спал — просто лежал. Телефон разряжался, чашки скапливались, мир сузился до потолка. Мама принесла суп и сказала: «Под лежачий камень вода не течет». Я кивнул и не двинулся. Вода и правда не текла. Она обходила меня, как обходят заснувшего пса. Я ждал, что кто-то придет и наполнит меня, но никто не приходил. Внутри становилось сухо и пыльно. Потом я испугался. Не смерти, а того, что так и пролежу. Начал двигаться. Сначала выносил мусор...

Она всегда покупала у него эти странные, нелепые кактусы. Маленькие, сморщенные, с колючками, которые, казалось, цеплялись за саму жизнь. Продавец на углу, старик с мутными глазами и доброй улыбкой, уверял, что это редчайшие экземпляры, привезённые из предгорий Анд, и что цвести они будут дивным, невиданным цветом. Она платила. Платила втридорога, зная, что в соседнем магазине точно такие же, только выращенные в теплице, стоят копейки. Зная, что старик, скорее всего, просто пересаживает отростки из одного горшка в другой...

Я познакомился с Лерой в августе. Она вошла в комнату, и все разговоры стихли. Светлые волосы, точёные плечи, смех, от которого у меня перехватывало дыхание. Я подумал: «Вот она. Настоящая». Тогда я ещё не знал, что красота — это оперение. А оперение, как известно, делает птиц красивыми, но не делает их умными или добрыми. Лера была ослепительна. Она знала, как повернуть голову, как поставить бокал, как посмотреть, чтобы ты почувствовал себя избранным. Первые недели я ходил как пьяный. Я прощал ей всё: опоздания на час, хамство официанту, насмешки над моими книгами...

Старик Ефим был гончаром. В его руках глина оживала, превращаясь в кувшины с лебедиными шеями и миски, круглые, как полная луна. Все в деревне говорили: «Талант! От Бога дар». Но сам Ефим знал правду, которую не выскажешь словами: его дар был тяжёлой ношей. Каждое утро он садился за круг с холодным страхом в груди. «А вдруг сегодня не выйдет? Вдруг рука дрогнет, и я опозорю свой талант?» И он старался. Старался так, что пот застилал глаза. Он делал идеальные, выверенные до миллиметра вещи. Они были прекрасны, но в них не было жизни...