Всеволод Парфёнов психотерапия

Она всегда покупала у него эти странные, нелепые кактусы. Маленькие, сморщенные, с колючками, которые, казалось, цеплялись за саму жизнь. Продавец на углу, старик с мутными глазами и доброй улыбкой, уверял, что это редчайшие экземпляры, привезённые из предгорий Анд, и что цвести они будут дивным, невиданным цветом. Она платила. Платила втридорога, зная, что в соседнем магазине точно такие же, только выращенные в теплице, стоят копейки. Зная, что старик, скорее всего, просто пересаживает отростки из одного горшка в другой...

Я познакомился с Лерой в августе. Она вошла в комнату, и все разговоры стихли. Светлые волосы, точёные плечи, смех, от которого у меня перехватывало дыхание. Я подумал: «Вот она. Настоящая». Тогда я ещё не знал, что красота — это оперение. А оперение, как известно, делает птиц красивыми, но не делает их умными или добрыми. Лера была ослепительна. Она знала, как повернуть голову, как поставить бокал, как посмотреть, чтобы ты почувствовал себя избранным. Первые недели я ходил как пьяный. Я прощал ей всё: опоздания на час, хамство официанту, насмешки над моими книгами...

Старик Ефим был гончаром. В его руках глина оживала, превращаясь в кувшины с лебедиными шеями и миски, круглые, как полная луна. Все в деревне говорили: «Талант! От Бога дар». Но сам Ефим знал правду, которую не выскажешь словами: его дар был тяжёлой ношей. Каждое утро он садился за круг с холодным страхом в груди. «А вдруг сегодня не выйдет? Вдруг рука дрогнет, и я опозорю свой талант?» И он старался. Старался так, что пот застилал глаза. Он делал идеальные, выверенные до миллиметра вещи. Они были прекрасны, но в них не было жизни...

Андрей Петрович возвращался с работы в седьмом часу. Осенняя морось противно лепилась к лицу, под ногами хлюпала серая каша из прелых листьев. В троллейбусе было душно и тесно, пахло мокрой одеждой. Он стоял, прижатый к поручню, и смотрел в темное стекло, где отражалось его собственное усталое лицо — глубокие складки у рта, потухшие глаза. «Вот и жизнь проходит, — думал он. — День сурка. Дом — работа, работа — дом. Когда уже это счастье наступит?» Ему казалось, что счастье — это что-то грандиозное...

В операционной было стерильно, холодно и пахло озоном. Я лежал на столе, глядя в огромный хирургический светильник, и чувствовал, как организм предательски дрожит. Не от страха — от истощения. Три месяца назад я решил, что стану другим. Купил абонемент в спортзал, выбросил сладкое, скачал приложение для медитации. Душа моя пела: она хотела легкости, силы, ясности ума. Каждое утро я просыпался с мыслью «я всё могу», и первые две недели действительно мог. Но потом… потом плоть напомнила, кто здесь хозяин...