Лабиринт семейных отношений

У Глафиры на кухне всегда пахло дымком. Не гарью, нет. А тем особым духом, когда шишки в трубу подкладывают и вода в ведёрном самоваре подходит к своему часу. Если у Глаши запел самовар – значит, в доме опять кто-то за столом. Самовар этот у неё стариннее самой хозяйки. Медный, пузатый, на боку вмятина. Ведёрный – это значит целое ведро воды в себя берёт, вся родня напьётся и ещё останется. Достался он ей от свекрови, а той – от её матери. Так и живёт, переходит из рук в руки, как фамильное кольцо, только громче...

Аглаю в нашем дворе звали тихой. Не потому, что она была безголосая – просто жила так, будто старалась никому не мешать. Даже окна держала в вечной белёсой мути. Лет пятнадцать не мыла как следует: протрёт наспех стекло изнутри, а снаружи так и оставит...

Платок этот я узнаю из тысячи. Серый, пуховый, с обвисшей бахромой по углам. Потом Матрёна стала набрасывать его на плечи каждое утро, когда шла топить у свекрови. И я всегда думала: чужой ведь платок, чужая старуха, чужая беда. А она тянула. Тянула так, будто своё. Матрёна через забор жила, у самого колодца. Мотей её звали все, кто помоложе, а старики – по отчеству. Муж у неё, Степан, помер рано: на сплаве застудился, да так и не оправился — за две зимы сгорел. Осталась Мотя одна, с коровой да с огородом...