Соседкины истории

Огурцы у Марфы пахли на всю улицу. Свежие, в пупырышках, с прилипшим жёлтым цветком, они лежали в эмалированном тазу под яблоней. И запах этот, зелёный и колючий, полз через забор, через дорогу, прямо в открытое окно Шуриной кухни. Я тогда сидела у Шуры, пила чай с её сухими баранками. И видела, как она этот запах ловит ноздрями. И морщится. – Нанесло, – сказала Шура и захлопнула окно. Баранка у меня застряла в горле. На дворе стоял июль, жара несусветная, а она окно закрыла. Будто там не огурцами тянуло, а дымом с помойки...

Первое, что я запомнила в том доме, это запах жжёного сахара. Стефа варила помадку на кухне, а по всему подъезду тянуло горьковатой сладостью. Я тогда только въехала, дверь напротив, и подумала: вот повезло с соседями. Уютные люди, раз с утра сладким пахнет. Оказалось, помадку она варила не от радости. Так она заедала свою жизнь. Я это потом поняла, а тогда просто стояла на площадке и нюхала чужое счастье, которого там и не было вовсе. Стефа жила с дочкой. Ника, девочка лет двадцати трёх, тоненькая, с косой до пояса...

Нонна вышла замуж в шестьдесят три года. А родной сын после этого полгода не брал трубку и говорил всем, что матери у него больше нет. Началось всё прошлой весной. Иду я с сумками из магазина, тяжёлые, руки оттянула. А у подъезда стоит Нонна. И не одна. Рядом мужчина. Седой, аккуратный, в сером плаще, глаженом. И держит её под локоть так бережно, будто она хрустальная ваза и вот-вот разобьётся. – Знакомьтесь, – говорит Нонна и краснеет, честное слово, как девчонка. – Это Аркадий Львович. – Просто Аркадий, – поправил он и улыбнулся...

Марфа мыла крыльцо, когда во двор напротив въехала белая «скорая». Машина встала у Зойкиного дома, того самого, с зелёными ставнями и палисадником. Двое в халатах вынесли носилки. А на носилках лежала она сама, Зойка, серая, как половая тряпка, и не шевелилась. Марфа замерла с мокрой тряпкой в руке. Вода стекала ей по локтю на землю, а она не замечала. – Куда её? – крикнула она через дорогу. – В районную повезём, – ответил молодой в халате. – Родня-то есть у бабки? Одна ведь живёт. Марфа ответила не сразу...

У Глаши на серванте стоял портрет отца в чёрной рамке, и она протирала стекло каждое утро. Не по праздникам, не по годовщинам. Каждое утро, до чая. – Доброе утро, папа, – говорила она портрету. Прохор Ильич умер, когда Глаше было двенадцать. С тех пор прошло, дай бог памяти, лет двадцать пять. В тот сентябрь Глаша готовила поминальный обед. Отцу исполнилось бы восемьдесят. Круглая дата, хоть и посмертная. – Раиса Егоровна, вы придёте? – спросила она меня накануне на лестнице. – Приду, конечно. Как не прийти...

– Ты только не реви, – сказал Родион, застёгивая сумку. – Не переживу твоих слёз. А Милана и не ревела. Стояла в дверях кухни, держалась за косяк. – Я ухожу, Мила. По-настоящему. – Я поняла с первого раза. Он оглянулся. Будто ждал, что она бросится в ноги. Не бросилась. И это его, по-моему, задело сильнее всего. Двадцать шесть лет прожили. Я их свадьбу помню. Молодая тогда была. Милана в белом, худенькая, глаза счастливые. Родион важный, руки в боки. И вот тебе двадцать шесть лет спустя. Сумка да куртка на локте...