Соседкины истории

Аглаю в нашем дворе звали тихой. Не потому, что она была безголосая – просто жила так, будто старалась никому не мешать. Даже окна держала в вечной белёсой мути. Лет пятнадцать не мыла как следует: протрёт наспех стекло изнутри, а снаружи так и оставит...

Платок этот я узнаю из тысячи. Серый, пуховый, с обвисшей бахромой по углам. Потом Матрёна стала набрасывать его на плечи каждое утро, когда шла топить у свекрови. И я всегда думала: чужой ведь платок, чужая старуха, чужая беда. А она тянула. Тянула так, будто своё. Матрёна через забор жила, у самого колодца. Мотей её звали все, кто помоложе, а старики – по отчеству. Муж у неё, Степан, помер рано: на сплаве застудился, да так и не оправился — за две зимы сгорел. Осталась Мотя одна, с коровой да с огородом...

Гармонь стоит у Прони в горнице на комоде, накрытая вязаной салфеткой, будто именинный пирог. Никто её не трогает. А она всё равно как живая. Прасковья моя соседка через забор, живём мы с ней тридцатый год, и про гармонь эту я знаю, наверное, больше, чем про собственную родню. Гармонь отцовская. Отца её звали Егор Тимофеевич, был он на всю округу первый гармонист, а помер уже лет пятнадцать как. И вот с тех самых пор инструмент стоит у Прони на комоде и молчит. – Ты хоть пыль-то с неё смахиваешь, – спрашиваю...

– Уля, ты куда с ведром через всё кладбище попёрла? Я окликнула её от ворот, а она даже не обернулась. Шла себе по узкой тропке между оградок, ведро в одной руке, тяпка в другой. Платок сбился на затылок, седая прядь выбилась. Ульяна у нас упрямая, если что задумала – не своротишь. – Тебе неймётся в такую жару, – догнала я её у старых лип. – Родня твоя вон где, в новом ряду. А ты в самую глушь. – А я не к родне, – сказала она. – Я к чужому человеку. И вот тут я и села на скамейку. Потому что чужих людей Уля сроду не жаловала...

На нашей улице все дома как дома, а один с секретом. Стоит крайний к реке, за старой ветлой, и одно окно у него забито досками. Крест-накрест, серые доски, гвозди ржавые. Остальные окна живые, с занавесками, а это будто зажмурено. Меня Ксенией зовут, для своих Ксюша, хотя какая я уже Ксюша в мои годы. Приехала я сюда молодой, вышла за местного, да так и осталась. А дом тот стоял заколоченным ещё когда я невестой ходила. Свекровь моя, покойница, про него только рукой махала. – Не суйся, – говорила...

Фотокарточку эту я нашла случайно, когда мы с Таей разбирали её старый комод. Плотный такой картон, уголки обтрёпаны, а на обороте карандашом: «Помни». И всё. Больше ничего. – Тая, а это кто? – спросила я и повернула карточку к окну. Она глянула мельком, будто на муху на стекле. Потом взяла в руки, и пальцы у неё дрогнули. Совсем чуть-чуть. – Никто, – сказала. – Убери. Но я-то видела, как она эту карточку под низ стопки сунула. Под самый низ, под старые квитанции. Прячут так не «никого». Прячут так того, о ком до сих пор болит...