Скандалы, тайны, истории

9 января. На подоконнике в спальне лежит гребень. Старый, пластмассовый, под черепаху, с выломанным зубом ближе к краю. Я стояла над ним минуты три, а потом пошла на кухню и спросила Аркадия, не его ли это. Он поднял глаза от тарелки с гречкой и сказал: «Какой гребень?» Я ответила, что никакой, и больше не спрашивала. Мне сорок семь лет, и двадцать два из них я работаю наладчицей на трикотажной фабрике. Я различаю на слух, когда у машины пропускает игла, а когда сбивается челнок. Привычка слушать вещи, наверное, и заставила меня купить в ларьке школьную тетрадь в клетку...

Я стояла у плиты и помешивала гречку, когда Олег сказал, что комнату наверху мы отдадим Денису. Не спросил. Сказал, будто речь шла о том, куда поставить новый холодильник. — Какому Денису? — спросила я. — Моему, Лен. Они на три месяца. Пока всё не наладится. Максимум на полгода. — Он говорил быстро, глядя в стену. Мне тридцать восемь. Я сменный технолог на хлебозаводе. Встаю в 4:20, к пяти уже в цехе. В кармане халата всегда лежит металлический щуп. Им я проверяю, не перегрелась ли опара. Мы с Олегом строили этот дом семь лет...

Чайник выкипел досуха к половине одиннадцатого. Я заметил это только по запаху горячей жести. Снял его с конфорки, поставил в раковину, он зашипел. Люба ушла в половине восьмого. «На пару часов», — сказала у двери, поправляя шарф...

Когда я вытащила из сумки Нины Павловны её старый блокнот в клетку, то сначала подумала, что там рецепты. Пахло от сумки так, как пахнет в автобусе, который идёт из района: мокрой тканью, и чуть заметно хозяйственным мылом. Я искала ключи от своей мастерской, которые она унесла по ошибке, и нашла вместо них одиннадцать строчек, написанных шариковой ручкой. Меня зовут Рита, мне тридцать четыре, и я реставрирую старые фотографии. Не те, что печатают в фотокабинах, а настоящие семейные архивы: пожелтевшие...