Скандалы, тайны, истории

Я стояла у плиты и помешивала гречку, когда Олег сказал, что комнату наверху мы отдадим Денису. Не спросил. Сказал, будто речь шла о том, куда поставить новый холодильник. — Какому Денису? — спросила я. — Моему, Лен. Они на три месяца. Пока всё не наладится. Максимум на полгода. — Он говорил быстро, глядя в стену. Мне тридцать восемь. Я сменный технолог на хлебозаводе. Встаю в 4:20, к пяти уже в цехе. В кармане халата всегда лежит металлический щуп. Им я проверяю, не перегрелась ли опара. Мы с Олегом строили этот дом семь лет...

Чайник выкипел досуха к половине одиннадцатого. Я заметил это только по запаху горячей жести. Снял его с конфорки, поставил в раковину, он зашипел. Люба ушла в половине восьмого. «На пару часов», — сказала у двери, поправляя шарф...

Когда я вытащила из сумки Нины Павловны её старый блокнот в клетку, то сначала подумала, что там рецепты. Пахло от сумки так, как пахнет в автобусе, который идёт из района: мокрой тканью, и чуть заметно хозяйственным мылом. Я искала ключи от своей мастерской, которые она унесла по ошибке, и нашла вместо них одиннадцать строчек, написанных шариковой ручкой. Меня зовут Рита, мне тридцать четыре, и я реставрирую старые фотографии. Не те, что печатают в фотокабинах, а настоящие семейные архивы: пожелтевшие...

В среду я вернулась с вызова и сразу поняла, что в квартире кто-то был. Фиалки стояли на северном подоконнике, а я три года держала их на восточном. Я постояла в прихожей, не снимая куртки. В сумке на плече тихо позвякивали лупа, пинцет, баночки с маслом и свёрток с мелкими шестернями, и этот привычный звон меня почему-то удержал на месте. Иначе я бы, наверное, сразу бросилась звонить и наговорила лишнего. Я ремонтирую механические часы. Мне тридцать четыре, одиннадцать из них я сижу за столом с лупой и слушаю, как сбивается ритм там, где люди годами не замечают неполадок...

Телефон лежал на тумбочке в коридоре, рядом с жестяной банкой для ключей, и говорил голосом чужой девушки на весь дом. Я стояла на кухне с картофелиной в одной руке и ножом в другой. Из коридора доносилось сопение: Гена сидел на низкой табуретке и затягивал шнурки на рабочих ботинках, а руки у него, как всегда, были заняты, поэтому он и включил громкую связь. — Геннадий Иванович, подтверждаю данные заявки, — сказала девушка ровно, как диктор на вокзале. — Одобрено четыреста двадцать тысяч рублей, срок шестьдесят месяцев...