Мост из теплых слов

Дверь была железная, вся в бурых потёках. За ней – лестница вниз. Подвал котельной. Я слышал, как стучит моё сердце. Не быстро. Тяжело. Каждый удар отдавался в горло, в затылок, в кончики пальцев. Три дня назад я не знал, что окажусь здесь. Три дня назад я сидел в кабинете и думал, что самое трудное в моей работе – бумаги. *** Дело Сомовых легло мне на стол в понедельник утром. Лариса принесла папку, положила на край и постучала по ней ручкой. – Алёна Сомова, семь лет, – сказала она. – Пропала два дня назад...

Дом пах пылью и чем-то сладковатым. Засохшие цветы, наверное. Они стояли повсюду – в банках, в вазах, в обрезанных пластиковых бутылках на подоконниках. Бурые стебли, сморщенные головки. Кто-то когда-то очень любил цветы. Ася дёрнула меня за рукав. – Пап, тут грустно. – Тут просто давно никто не жил, – сказал я и сам не поверил. Три месяца. Всего три месяца – а дом будто стоял без людей лет десять. Я прошёл в комнату. Обои в мелкий цветок, выгоревшие до желтизны у окна. Тяжёлые шторы. Старое кресло...

Зинаида стояла у моего прилавка. В руках – фотография, старая, чёрно-белая, с загнутым уголком. Она смотрела на меня так, будто увидела впервые. – Ты знал моего Степана? Я молчал. За спиной остывал хлеб, и утро пахло тмином. Но до этого утра оставалось ещё три недели. А началось всё с перрона, на который я ступил после одиннадцати лет отсутствия – без паспорта, с двумя рублями в кармане пиджака и камнем в груди, который за эти годы не стал легче. Поезд из Ленинграда пришёл на рассвете. Я спрыгнул с подножки, и ноги не сразу почувствовали землю...

Задача номер четырнадцать не решалась. Точнее, она решалась, но не у Полины Викторовны Селезнёвой, восьмиклассницы с тонкими косичками и привычкой грызть колпачок ручки. Я смотрел, как она мусолит этот колпачок, и думал, что надо бы сделать замечание. Но не стал. За окном моросил октябрь. Петербург умел моросить так, будто делал это лично для тебя – с упрёком и без надежды на просвет. Я поправил стопку тетрадей на краю стола. Все были выровнены по правому углу. Лена когда-то смеялась над этой привычкой...

Телевизор бубнил про какую-то Ренату. Ток-шоу, крикливая блондинка в студии, ведущий надрывался. Я стояла у плиты, помешивала гречку – и рука дёрнулась. Ложка звякнула о край кастрюли. Всего-то имя. Обычное татарское имя. Но каждый раз, когда кто-то произносил его вслух, у меня холодело между лопаток. Я выключила звук и села на табуретку. Квартира на пятом без лифта, с батареей, которая грела только по ночам. Кухня – два шага от стены до стены. Окно выходило во двор, где бабки с утра до вечера лузгали семечки и знали про всех больше, чем участковый...