Первое, что я почувствовал тем утром, был холод. Не зимний, не уличный. Машинный холод, от которого немели пальцы сквозь перчатки, а на стальных трубках фризера нарастала белая шуба инея. И сквозь монотонный гул компрессоров, сквозь дрожь бетонного пола пробивался запах, которого я не знал раньше: густой, сливочный, обжигающе-ледяной. Меня зовут Павел Дроздов. В тридцать седьмом году мне было двадцать восемь, и я работал технологом на Московском хладокомбинате номер восемь. То, что случилось в нашем цеху той осенью, газеты потом назвали триумфом советской пищевой промышленности...
Жернова Эпох
1826 год | Пушкин молча поставил на сукно пятую главу «Онегина»: роковая ночь в Английском клубе
Тихий шелест тасованной колоды и стук золотых империалов по зелёному сукну. Эти два звука я слышу каждую ночь вот уже тридцать лет, хотя давно оглох на левое ухо. Меня зовут Павел Нащокин. Вернее, звали. Сейчас я старик, доживающий век в московском доме, который тоже когда-то проиграл и каким-то чудом выкупил обратно. Но рассказать я хочу не о себе. Я хочу рассказать о том вечере в Английском клубе, когда Александр Сергеевич Пушкин положил на карточный стол рукопись, которую сегодня знает вся Россия...
1910 год | Граф ушел в ночь, оставив записку: кто помог Льву Толстому сбежать из Ясной Поляны
Половица под левой ногой графа скрипнула так громко, что я чуть не выронил фонарь. Этот звук до сих пор стоит у меня в ушах, хотя прошло уже двадцать лет. Меня зовут Филипп Грунин. Я служил кучером при Льве Николаевиче Толстом последние шесть лет его жизни. В ту ночь, с двадцать седьмого на двадцать восьмое октября тысяча девятьсот десятого года, он разбудил меня в четвёртом часу. Стоял надо мной в темноте, в пальто поверх ночной рубахи, и шептал так быстро, что я спросонок не разобрал ни слова. — Запрягай...
1955 год | Якорь зацепил мину, оставшуюся с войны: как в мирное время погиб линкор «Новороссийск»
Вибрация прошла через всё тело раньше, чем я услышал звук. Глухой, утробный удар снизу подбросил многотонный стальной корабль так легко, словно это была сухая щепка на речной отмели. Меня зовут Степан Рыков. Мне было двадцать два, я служил матросом трюмной команды на линкоре «Новороссийск», и в ту ночь на двадцать девятое октября пятьдесят пятого года я должен был умереть. Но не умер. А шестьсот с лишним моих товарищей — умерли. И я сорок лет пытаюсь понять, почему выжил именно я. Начну с того, что помню точно...
1964 год | "Мосгаз" стоял передо мной и улыбался: как брали первого серийного маньяка СССР
Его ладонь была сухой и тёплой. Моя — мокрой, и я до сих пор не могу себе этого простить. Меня зовут Павел Горшенин. В январе шестьдесят четвёртого мне было двадцать шесть, я носил звание младшего лейтенанта и работал в МУРе меньше двух лет. Когда нас подняли по тревоге и отправили в Казань, я даже обрадовался. Командировка. Настоящее дело. Я ещё не понимал, что именно нам предстоит. В отделе его называли «Мосгаз». Так он представлялся жертвам. Стучал в дверь, говорил, что пришёл проверить газовое оборудование...
