Рождённые в СССР

Серёженька. Ты спишь сейчас в своей комнате, за стенкой. Отец тоже спит. А я сижу на кухне, три часа ночи, и пишу тебе это письмо. Хочу спрятать в чемодан — чтобы ты нашёл потом, когда уже уедешь. Потому что в лицо я тебе этого не скажу. Не смогу. Голос сядет на первом слове, и ты решишь, что я давлю, и отвернёшься. Я начну с самого начала. С того утра, когда всё стало рушиться. Утром я выходила из подъезда и заглянула в почтовый ящик. Газета, квитанция за электричество. И конверт из военкомата...

Эту историю мне рассказал Григорий, когда мы ждали электричку до дачи. Мы на неё опоздали — потому что он трижды начинал и останавливался. Сорок два года ему тогда было, руки крепкие, загорелые, пальцы желтоватые от сигарет. Он сказал: в декабре восемьдесят девятого ему выписали тринадцатую зарплату — обычную, по стажу. А за неделю до того он отказался от всего, что ему предлагали сверх неё. И от кое-чего поважнее. Потом закурил и сказал: «Давай по порядку». Весна восемьдесят девятого, Ташкент. Григорий стриг в государственной парикмахерской на Пушкинской...

Я вернулась в тот вечер около девяти. Вызывали к деду Семёнычу на дальний конец посёлка — давление подскочило, пришлось сидеть с ним, пока не отпустило. Последний автобус ушёл в семь, и я топала пешком через весь посёлок, мимо заводской проходной, мимо клуба с облупленной афишей. Мне было тридцать два года. Я работала фельдшером в амбулатории, где врача не было уже третий месяц — уехал по переводу, а замену всё обещали и обещали. Посёлок при заводе ЖБИ, двадцать минут от Москвы на электричке, но жизнь тут была своя, отдельная...

12 сентября 1974 года. Барак пахнет сырой штукатуркой. Светка, дочка, уснула на раскладушке за занавеской, подтянув одеяло к подбородку. Ей три с половиной. Я сижу за столом и пишу в тетрадь — обычную, в клетку, сорок восемь листов. Единственное место, где можно не улыбаться. В углу комнаты стоит стенка «Ладога». Пётр, мой муж, инженер, каким-то чудом выбил её через профком завода. За стеклянной дверцей — мои книги по гидрологии, привезённые из Лиепаи. Они здесь выглядят как рыбы на асфальте. Пётр спросил: ну что, теперь ведь всё хорошо? Я сказала — да...

Если бы мне сказали тогда, в восьмидесятом, чем это кончится — я бы не поверил. Декабрь. Столовая на площадке. Передо мной щи и котлета с перловкой, а я сижу и ковыряю вилкой, потому что с утра монтировали на ветру и руки ещё не отошли. Фёдорыч, мой бригадир, мужик за пятьдесят, сел напротив и положил на стол конверт. Мятый, заклеенный хлебным мякишем. Видно, что писали не в конторе — дома, на коленке. — Почтальонка в цех принесла, — сказал Фёдорыч. — Говорит, в ящик кидать бесполезно, Тамара твоя почту не проверяет...

Пятничный вечер, очередь на заправку в таксопарке. Бензин льётся в бак, счётчик щёлкает, рация хрипит позывными. Тамара, тридцать четыре года, одна из немногих женщин-водителей в пермском парке, сидела за рулём «Волги» ГАЗ-24 и ждала, пока освободится колонка. Диспетчер вызвала по рации: — Четвёрка-семь, Тамара, вокзал Пермь-II, постоянная клиентка. Тамара знала этот вызов наизусть. Лидия Сергеевна, жена инженера с «Камкабеля», ездила на вокзал каждую пятницу. Встречала кого-то или провожала — Тамара не спрашивала...

Юрий Степанович, я знаю, что вы это читать не станете. Но мне нужно, чтобы хоть на бумаге эти слова были сказаны. Сейчас половина третьего ночи. Олежка спит за стенкой, раскинулся поперёк дивана — длинный стал, ноги свешиваются. На балконе ваши банки с огурцами, свекровь Нина Павловна закатывала их в последнее своё лето, я так и не трогала. Стоят ровными рядами за стеклом, как солдаты в карауле. Никому не нужны, но выбросить — нельзя. Вам это должно быть понятно. Я пишу вам, потому что сегодня на стадионе случилось кое-что...

Евгений никогда об этом не говорил. Но однажды, за остывшим чаем на его кухне в девяносто седьмом, рассказал. Двенадцатого марта шестьдесят шестого года Евгений сидел в ординаторской и крутил в руках плавленый сырок «Дружба». Это был обед. На столе лежала горбушка чёрного и кружка с кипятком — заварки не нашлось. На доске объявлений у двери висел список комиссии по распределению. Восемь фамилий, напротив каждой — город. Евгений, хирург двадцати девяти лет, уже знал наизусть свою строчку: Красноярск, краевая больница...

Поезд из Владивостока шёл через Москву с пересадкой и опаздывал на шесть часов. Галина знала, что дорога заняла у Юрия почти десять суток. Но эти последние шесть часов на ростовском вокзале тянулись длиннее. Она стояла с бумажкой, на которой был записан номер вагона. Бумажку сложила вчетверо и убрала в карман шинели — туда, где уже лежал ордер на комнату. Восемнадцать метров в новом доме на Текучёва, выбитые через профком. Она доставала ордер трижды за эти шесть часов. Не чтобы перечитать — чтобы потрогать...

Павел, я тебе это не скажу вслух — ты перебьёшь на третьем слове. Поэтому пишу. Сейчас ночь, на кухне тикают ходики, Наташка спит. Твоя мать тоже спит — храпит через стенку так, что я слышу даже с закрытой дверью. Чайник остыл. Я сижу над тетрадным листом и пытаюсь объяснить тебе то, что сама поняла не сразу. Пока ты полгода был на курсах повышения в Хабаровске, я подала заявление на обмен нашей трёхкомнатной. Нашла цепочку: наша трёшка уходит семье моряка, та семья отдаёт двушку пенсионерке, пенсионерка — свою однушку мне...

Баку, 1966 год. Мне двадцать шесть, и я учитель начальных классов. Звучит нормально, если не знать, что два года назад я был кандидатом в сборную Азербайджанской ССР по лёгкой атлетике. Бег на четыреста метров. Колено хрустнуло на отборочных — негромко, почти вежливо. Комиссия списала, тренер пожал руку и отвернулся. Вот и весь спорт. Я вернулся в Баку, получил распределение и теперь веду физкультуру во дворе школы. Спортзала нет. Есть площадка между платанами, размеченная мелом, и тридцать два ребёнка, которым нужно сдать нормы ГТО...

Утро началось с того, что радиоточка на кухне диспетчерской бубнила про борьбу с приписками. Я стоял у окошка и ждал путёвку, а за стеной было минус тридцать восемь. Стекло промёрзло до середины, и в углу наросла ледяная борода — мохнатая, сизая, как у деда на открытке. Пална, наш диспетчер, женщина за пятьдесят, которая знала всё, что происходит на автобазе, раньше любого начальства, — протянула мне путёвку. А потом, не поднимая глаз, положила рядом второй лист. Акт техосмотра за октябрь. Моя фамилия...