Рождённые в СССР

Серёженька. Ты спишь сейчас в своей комнате, за стенкой. Отец тоже спит. А я сижу на кухне, три часа ночи, и пишу тебе это письмо. Хочу спрятать в чемодан — чтобы ты нашёл потом, когда уже уедешь. Потому что в лицо я тебе этого не скажу. Не смогу. Голос сядет на первом слове, и ты решишь, что я давлю, и отвернёшься. Я начну с самого начала. С того утра, когда всё стало рушиться. Утром я выходила из подъезда и заглянула в почтовый ящик. Газета, квитанция за электричество. И конверт из военкомата...

Эту историю мне рассказал Григорий, когда мы ждали электричку до дачи. Мы на неё опоздали — потому что он трижды начинал и останавливался. Сорок два года ему тогда было, руки крепкие, загорелые, пальцы желтоватые от сигарет. Он сказал: в декабре восемьдесят девятого ему выписали тринадцатую зарплату — обычную, по стажу. А за неделю до того он отказался от всего, что ему предлагали сверх неё. И от кое-чего поважнее. Потом закурил и сказал: «Давай по порядку». Весна восемьдесят девятого, Ташкент. Григорий стриг в государственной парикмахерской на Пушкинской...

Я вернулась в тот вечер около девяти. Вызывали к деду Семёнычу на дальний конец посёлка — давление подскочило, пришлось сидеть с ним, пока не отпустило. Последний автобус ушёл в семь, и я топала пешком через весь посёлок, мимо заводской проходной, мимо клуба с облупленной афишей. Мне было тридцать два года. Я работала фельдшером в амбулатории, где врача не было уже третий месяц — уехал по переводу, а замену всё обещали и обещали. Посёлок при заводе ЖБИ, двадцать минут от Москвы на электричке, но жизнь тут была своя, отдельная...

12 сентября 1974 года. Барак пахнет сырой штукатуркой. Светка, дочка, уснула на раскладушке за занавеской, подтянув одеяло к подбородку. Ей три с половиной. Я сижу за столом и пишу в тетрадь — обычную, в клетку, сорок восемь листов. Единственное место, где можно не улыбаться. В углу комнаты стоит стенка «Ладога». Пётр, мой муж, инженер, каким-то чудом выбил её через профком завода. За стеклянной дверцей — мои книги по гидрологии, привезённые из Лиепаи. Они здесь выглядят как рыбы на асфальте. Пётр спросил: ну что, теперь ведь всё хорошо? Я сказала — да...

Если бы мне сказали тогда, в восьмидесятом, чем это кончится — я бы не поверил. Декабрь. Столовая на площадке. Передо мной щи и котлета с перловкой, а я сижу и ковыряю вилкой, потому что с утра монтировали на ветру и руки ещё не отошли. Фёдорыч, мой бригадир, мужик за пятьдесят, сел напротив и положил на стол конверт. Мятый, заклеенный хлебным мякишем. Видно, что писали не в конторе — дома, на коленке. — Почтальонка в цех принесла, — сказал Фёдорыч. — Говорит, в ящик кидать бесполезно, Тамара твоя почту не проверяет...