Время, которое мы помним

Очередь в СССР — это была почти отдельная вселенная. Со своими законами, должностями, «старшими», хитростями и вечным: «Кто последний?». Первое правило — фиксация. Заходишь к магазину или в аптеку, видишь скопление людей и автоматически спрашиваешь: Иногда очередь была такой длинной и «растянутой», что одного «кто последний» было мало. Делали списки. Обычно кто‑то брал инициативу на себя: Если очередь была особенно дефицитная (техника, мебель, дефицитные лекарства) — без бумажки вообще было никак...

В детстве мы боялись не монстров из американских фильмов. У нас были свои «страшилки» — вполне реальные: милиция, школа, ремень за дверцей шкафа и тёмный подъезд до пятого этажа 😀 Слово «милиция» тогда звучало по‑другому. Не как «служба 112», а как строгий взрослый мир, в который лучше не попадать. Нас с детства воспитывали фразами: Милиционер в форме у перехода или у магазина был не «добрый дядя для фото», а фигура контроля. Мы знали: у него палка, свисток, удостоверение, он может сделать замечание, довести до родителей, а в голове у нас это уже выглядело как почти тюрьма...

Знаю что данная тема уже заезженная, и не раз поднималась на моём канале, но она всё равно требует к себе внимания. Вставали в очередь на жильё тогда не кликом в госуслугах, а ногами и нервами. Это была отдельная жизнь – длинная, бумажная, с вечным «приходите завтра». Сначала нужно было доказать, что ты действительно нуждающийся. Не просто «хочу отдельную квартиру», а «теснота, коммуналка, общежитие, дети, метраж не по нормам». И вот начинается бег по инстанциям. Собирали целую папку: Люди ходили по жилищным отделам исполкомов, по предприятиям, по профкомам...

Коммуналка, хрущёвка, кооператив — три разных слова, три разных ощущения дома. Если вы хоть раз переезжали из одного в другое, вы меня сейчас поймёте без лишних объяснений. Дом в детстве у меня пах не только маминой картошкой и стиранным бельём. Он пах чужими котлетами, рыбой «по соседству» и вечно кипящим чайником, который, кажется, принадлежал всем сразу и никому конкретно. Коммунальная кухня жила своей жизнью, и мы — дети — воспринимали её как что‑то вроде большого, немного сумасшедшего семейного лагеря...

В детстве взрослые казались мне людьми из параллельной вселенной. У них был какой‑то свой, отдельный мир под названием «работа» — туда они уходили рано утром и возвращались только к вечеру. Мы видели только начало и конец их дня: сонные лица на кухне, спешку в коридоре, тяжёлые сумки у порога и усталые улыбки, когда они наконец переступали порог квартиры. Слово «работа» звучало как нечто само собой разумеющееся. «Мама на работе», «папа на работе», «позвони позже, он на работе» — это был вечный фон нашей жизни...