Солдаты минувших войн

Говорят, у каждого водителя на ночной трассе есть свой невидимый пассажир. Кто-то называет его ангелом-хранителем, кто-то — просто удачей. Мой, наверное, сидел рядом со мной на продавленном пассажирском сиденье ржавой жигулевской «четверки». Потому что когда на глухой зимней дороге тебя, обычную женщину с дневной выручкой, спрятанной под колючим свитером, намертво зажимает тонированная девятка без номеров… молиться уже поздно. Там нет ни бога, ни милиции. Никто не услышит. В этот момент ты перестаешь быть матерью, женой, человеком с планами на завтра...

— И невесомость. Я не почувствовала, как упала. Просто в одну секунду я стояла, сжимая эту чертову гирю, а в следующую — уже лежала на полу, щекой на рассыпанном драже. В нос ударил запах мороза и какой-то ржавчины. Только потом я поняла, что это запах моей собственной крови. Игорь сглотнул. В горле стоял комок, размером с кулак. — Вы... вы потеряли сознание? — прохрипел он. — Если бы я потеряла сознание, мы бы сейчас с тобой чай не пили, — хмыкнула баба Нина. — Нет. Я лежала на полу, в полной темноте...

Она покачала головой. Взгляд ее посуровел. — Подошли они. Двое. Встали прямо под козырек, в тот скудный свет, что из моего окошка падал. Я сквозь замерзшее стекло смотрю — и у меня сердце ухнуло куда-то в желудок. Один высокий, в кожаной кепке и длинном плаще, воротник поднят. Лицо узкое, бледное, глаза как у снулой рыбы — пустые совершенно. А второй ниже ростом, но широкий, в пуховике-«дутике», шеи вообще нет. Классика тех лет. Мы таких каждый день видели, но эти... Эти были другие. Они не за водкой приехали в долг просить...

Сначала ты слышишь только звук. Сухой, шелестящий, почти бумажный скрип, от которого почему-то сводит зубы. Потом из темноты проступает картинка. Облупленный подъезд типичной панельной пятиэтажки. Стены выкрашены в тот самый тошнотворно-зеленый цвет, который можно встретить только в районных поликлиниках и старых хрущевках. Под потолком на оголенном проводе судорожно бьется тусклая лампочка, бросая дерганые тени на лицо молодого парня в синей форменной куртке. Он дышит так, словно только что пробежал кросс с мешком цемента на спине...

Нина Васильевна замолчала. Молитвы прекратились. Она не стала кричать, не стала причитать. В этом молчании старой женщины, прошедшей через послевоенный голод и развал страны, было больше ужаса, чем в любой истерике. Она просто поняла всё. Поняла, что ее муж сейчас умирает на ледяном полу в избе, а она сама умрет здесь, в железной коробке посреди тайги. — Телефона нет? — сухо спросила она. — Связи нет. Ни одной полоски. Джованни ударил кулаком по рулю. Один раз. Второй. Боль отрезвила его. Паника — это смерть...