Вкусняшка Yummy

Алёна, всегда жившая в тени блистательной Ирины, застыла за дверью, словно олень, учуявший засаду. Голос сестры, обычно льющийся мёдом рекой, сейчас шипел змеёй, изрыгая слова едкой желчью. "Этот увалень-торгаш, – цедила Ирина, – думает, что купил себе трофей. А он получит лишь куклу с накрашенным лицом да пустой кошелёк. Деньги его – вот что мне нужно, а он… он просто средство!" Удар! Слова Ирины врезались в сердце Алёны осколками битого стекла. Ненависть, доселе дремавшая в глубине души, взметнулась пламенем, пожирая остатки сестринской привязанности...

– Послушай, жена! Я тут стал богатым и решил, что ты мне больше не нужна. Так что готовься к разводу, я женюсь на молодой, – заявил муж, самодовольно ухмыляясь, словно царь, бросающий кость плебеям. В его глазах плясали алчные огоньки, в них не осталось и следа того юношеского пыла, с которым когда-то клялся в вечной любви у алтаря. Он видел в ней лишь старую, изношенную вещь, которую можно выбросить за ненадобностью. Но ответ жены поверг его в такой ужас, что он чуть не потерял сознание. В её взгляде не было ни слезы, ни мольбы, лишь ледяное спокойствие, подобное штилю перед бурей...

Будущий муж стал как-то странно себя вести, где-то начал пропадать, словно растворялся в ночной мгле, как дым костра, уносимый ветром. А после того, как Аня подслушала его разговор с сестрой, слова которой резали слух, как осколки стекла, решила за ним проследить. Сердце колотилось, как пойманная в клетку птица, предчувствуя недоброе. Она следовала за ним, как тень, по темным переулкам и незнакомым улицам, пока он не остановился перед обветшалым домом, чьи окна зияли, словно пустые глазницы. Войдя в чужой дом, Аня застыла от ужаса...

,– Ты пустышка, пользы от тебя – как от козла молока! – шипела свекровь, словно змея, выплевывающая яд. Каждое слово обжигало Аню, словно клеймо, выжигающее на сердце клеймо негодности. Не выдержав, словно птица, запертая в клетке, Аня сорвалась с места, оставив мужу лишь записку, словно последний крик души, запечатанный в бумаге. Дом, казавшийся когда-то уютным гнездышком, превратился в клетку, где каждый предмет напоминал о презрении свекрови. Собрав скудные пожитки, Аня бежала, как от огня, мечтая лишь об одном – глотке свежего воздуха, свободе от удушающей атмосферы...

Услышав, как муж ночью тихо открыл дверь, Аня не захотела его встречать, а сделав вид, что уже спит, через пару минут пошевелиться не могла, когда узнала то, что не должна была узнать никогда… Слова, словно ядовитые стрелы, пронзили её сознание сквозь тонкую завесу полудрёмы. Голос мужа, приглушенный, ласкающий, но обращенный не к ней, а к кому-то ещё, пел серенады лжи прямо в её сердце. "Любовь моя, ты – мой кислород…" – шептал он, и каждое слово падало в душу Ани свинцовым грузом. "О, если б знал, как много в слове этом…" – пронеслось в её голове, переворачивая всё наизнанку...

— Ты должна отказаться от наследства, отдать всё сестре, он тебе никто! Мать была в бешенстве, когда узнала, что муж оставил наследство падчерице, но ответ дочери привёл её в шок. В воздухе повисла тишина, звенящая, словно натянутая струна арфы перед тем, как её безжалостно оборвут. Лицо Анны, обычно мягкое и светлое, сейчас окаменело, превратившись в маску непроницаемой решимости. Её глаза, цвета зимнего льда, вспыхнули недобрым огнем. "Он мне больше, чем ты думаешь, мама," – прошептала она, и в этом шепоте слышался стальной скрежет, режущий тишину...

Отец прошептал слова, словно приговор, от которого застыла кровь в жилах. Слова, от которых рухнул карточный домик его высокомерия, оставив лишь пепел раскаяния. "Твой отец… жив," - прозвучало это как гром среди ясного неба. Муж, словно подкошенный, рухнул на колени. Маска надменности, которую он так тщательно натягивал на себя, разбилась вдребезги, обнажив перепуганного, жалкого человека. Глаза, еще недавно мечущие молнии презрения, наполнились ужасом, а губы дрожали, пытаясь выговорить что-то невнятное...

Инна вошла в дом, словно в пасть разъяренного зверя, ожидая увидеть лишь пепел былого счастья. Но вместо этого ее встретили две ликующие гиены: любовница мужа, расцветающая на руинах ее брака, и бывшая свекровь, чья улыбка была острее кинжала. Они, словно стервятники, уже делили добычу, переставляя мебель, как будто расставляли трофеи своей хищной победы. Многолетняя плотина Инниного терпения дала трещину. С годами скопившаяся боль, обида и унижение вырвались наружу ураганом. Она больше не была той кроткой овечкой, которую они привыкли видеть...

Жених явился на новоселье, словно саранча налетела на пшеничное поле, – с целой ордой родственников, без единого предупреждения. Они вторглись в квартиру, как варвары в Рим, топча ногами хрупкий фарфор надежд и грез. Свежий ремонт затрещал под натиском их бесцеремонности, словно лед под сапогами зимы. Запасы провизии таяли с космической скоростью, как арктические льды под палящим солнцем глобального потепления. Невеста, до этого момента тихая, как гладь озера в безветренный день, почувствовала, как внутри нее закипает вулкан...

"— Лена, срочно скинь деньги мне на карту!" — командовал он, словно Цезарь, бросающий кости судьбы, а я стояла, оцепенев, словно древняя статуя, внезапно осознавшая свою наготу перед ветром перемен. Внутри все кипело, как лава Везувия, предвещая скорое извержение. Я-то уже была в курсе его тайных маневров, его шпионских игр с документами на развод, спрятанными под маской благополучия. Какая ирония! Он, строивший карточный домик лжи, думал, я не замечу песка, просачивающегося сквозь его пальцы. Но я не Лена-овечка, тихо блеющая в ожидании стрижки...

Мужа не было две недели, и вскоре он позвонил: "Когда я приеду, чтобы тебя и детей ноги в доме не было". – Как скажешь, милый, – прошептала я спокойно, словно гася спичку в колодце отчаяния. Но внутри меня уже разгорался пожар, предчувствие бури, перемен, которые ворвутся в нашу жизнь, как ураган в тропический сад. Он вернулся. И его ждал не просто сюрприз, а настоящий апокалипсис в отдельно взятой квартире. Словно Феникс, восставший из пепла старых обид, я преобразила наш дом. Мебель исчезла, словно её унесло цунами...

…квартира встретила его не привычным полумраком, а ослепительным сиянием, словно сошедшим со страниц глянцевого журнала. Стены, прежде уныло-бежевые, теперь искрились перламутром, отражая свет, как спокойная гладь озера в лучах восходящего солнца. Пол, отполированный до зеркального блеска, казался невесомой гладью, по которой хотелось ходить босиком. В воздухе витал тонкий аромат свежей краски и чего-то неуловимо цветочного, словно весна, вопреки календарю, распустилась прямо в отдельно взятой квартире...