Интересные истории

– Пап, давай обсудим квартиру. Я поставила чашку с чаем на стол. Отец сидел в кресле, смотрел телевизор. Какое-то ток-шоу. Громко. Он прибавлял звук всё сильнее последние месяцы — слух садился. Три года я возила его по врачам. Каждую неделю. Поликлиника на Садовой — сорок минут в одну сторону, сорок обратно. Это сто шестьдесят минут каждую неделю. За три года получается сто пятьдесят шесть недель. Умножаем — четыреста шестнадцать часов моей жизни. Семнадцать полных суток. Работу пришлось на полставки перевести...

– Мама, зачем ты так вырядилась? У нас приличная семья, а не цирк. Сто пятьдесят гостей замерли. Вера стояла в белом платье, которое шила на заказ три месяца. Двадцать три тысячи рублей — вся её зарплата за месяц. Платье сидело идеально. Она это знала. Свекровь тоже знала. Галина Петровна оглядела невестку с ног до головы. Медленно. Оценивающе. Как оглядывают товар на рынке, прежде чем сказать "дорого". – Олежек, ты уверен? — спросила она сына так, чтобы слышал весь зал. — Она же из простой семьи...

Я поставила тарелку с борщом перед мужем. Он ткнул ложкой, поморщился. – Несолёный. Девять лет мы вместе. Девять лет я солю одинаково. Раньше он хвалил мой борщ — просил добавки, доедал до дна. Последние три месяца ест молча. Или вообще не ест. – Соль на столе, — сказала я. Он посолил. Попробовал. Отодвинул тарелку. – Не хочу. На работе плотно обедал. Я посмотрела на часы. Половина десятого вечера. Он пришёл в восемь. Два часа назад обещал быть к шести — дочку из садика забирать вместе. – Задержался? — спросила я...

– Лена, ты опять окно неправильно помыла. Мама провела пальцем по подоконнику. Я только что протерла его дважды. – Видишь? Пыль. Я же тебя учила. Она вытерла палец о мою футболку. Отец умер пять лет назад. Мама тогда сказала, что одна не справится. Что я должна. Переехала к нам через неделю после похорон. С тех пор — каждый день одно и то же. Я молчала. Пять лет подряд. Утром я встала в шесть. Приготовила завтрак. Овсянка, как любит мама. Яйца всмятку для мужа. Бутерброды дочкам. Мама спустилась в половине восьмого...

Пятьдесят гостей замерли с бокалами в руках. Я стояла посреди банкетного зала в платье, которое шила сама. Три ночи не спала, чтобы успеть к свадьбе сестры. Голубое, с кружевом на рукавах. Мне казалось — красиво. Марина так не считала. – Ты нищая и никому не нужна! – её голос резал воздух, как стекло. – Посмотри на себя! В этом тряпье пришла на мою свадьбу?! Гости отводили глаза. Кто-то кашлянул. Официант застыл с подносом. Мне было двадцать восемь. Я работала кондитером в маленькой пекарне за двадцать тысяч в месяц...

– Мама, зачем ты так вырядилась? У нас приличная семья, а не цирк. Нина замерла с подносом в руках. Новое платье, синее, которое она купила на распродаже за восемьсот рублей и так радовалась — первая обновка за полгода. Тридцать гостей смотрели на неё. Юбилей свекрови, шестьдесят лет, хрустальная люстра, фарфоровый сервиз. Это было двенадцать лет назад. Нина до сих пор помнила, как горели щёки. Как Игорь отвёл глаза. Как свекровь поправила брошь на груди и добавила: – Ну что ты встала? Неси салат, гости ждут...

– Мама, зачем ты так вырядилась? У нас приличная семья, а не цирк. Я замерла с телефоном у уха. Семь утра. Только открыла глаза. А мама уже успела оценить мою новую стрижку. Увидела фото в соцсетях. Восемь лет я слышала это. Восемь лет с момента свадьбы каждая встреча начиналась с осмотра. Волосы, одежда, маникюр. Мама оценивала. Мама находила недостатки. Каждый раз. – Что не так? – выдохнула я. – Каре тебе не идёт. Лицо круглое, а ты ещё больше его расширила. Вернись к длинным волосам. Хоть что-то женственное было...

Зинаида Павловна позвонила в пятницу. Людмила стояла у плиты, помешивала рис деревянной лопаткой, и телефон завибрировал на краю столешницы. На экране — «Свекровь». – Людочка, здравствуй! Я тут билет взяла, на завтра. Плацкарт, восемь часов, зато недорого — тысячу восемьсот всего. Приеду к одиннадцати на Ленинградский. Не ругайся, ненадолго, на три денёчка! Голос был звонкий, радостный, как у девчонки, которую пустили на каникулы. Людмила улыбнулась. Зинаида Павловна не приезжала восемнадцать месяцев...

Рыжая прядь упала на лоб. Валентина Петровна заправила её за ухо и посмотрела на телефон. Экран молчал. Уже два месяца молчал. Пятьдесят восемь лет. Пенсия девятнадцать тысяч. Дочь в Москве. Внук, которого она видела четыре раза за шесть лет. Валентина налила себе чаю и села у окна. На подоконнике цвела герань — единственное, что не предавало. Шесть лет назад Кира позвонила: – Мама, я выхожу замуж! Артём сделал предложение! Валентина тогда плакала от счастья. Бегала по соседкам, показывала фотографии жениха...

Кухонный гарнитур стоял криво. Наташа заметила это в первый же день — левая дверца нижнего шкафа не закрывалась до конца. Мастер сказал: стена кривая, панельный дом, ничего не поделаешь. Сто сорок тысяч за кухню. И дверца, которая не закрывается. Она подложила под ножку сложенный вчетверо картон. Помогло. Восемь лет этот картон там и лежал. Квартира на Ленинском досталась Дмитрию от бабушки. Двушка, сорок восемь метров, седьмой этаж панельного дома. Когда они поженились в восемнадцатом году, Валентина Сергеевна — мать Дмитрия — сказала: – Живите...

– Мама, зачем ты так вырядилась? У нас приличная семья, а не цирк. Это сказала не дочь. Это сказала свекровь. Двадцать три года назад, на свадьбе. Вера стояла в белом платье, которое шила с мамой два месяца. Кружево на рукавах, бисер на корсете. Красивое платье. Зоя Петровна оглядела невестку с ног до головы. Поджала губы. И произнесла эту фразу — громко, чтобы слышали гости. Вера тогда промолчала. Подумала: свекровь волнуется, это же её единственный сын женится. Привыкнет. Полюбит. Не привыкла...

Валентина Петровна перезвонила через десять минут. На этот раз я не ответила. Потом пришло сообщение: «Позвони мне немедленно». Потом ещё одно: «Маринка, не вздумай устраивать сцены». И третье: «Мой сын имеет право на личную жизнь». Личную жизнь. Я перечитала три раза. Буквы прыгали перед глазами. Свекровь знала. Всё это время знала и молчала. Покрывала «своего Игорёчка». Критиковала мой борщ, моё платье, мою причёску — и молчала о том, что её сын изменяет мне двенадцать лет. Или не двенадцать? Я вернулась к выпискам...