Химия жизни: границы без правил

Сорок семь. Именно столько пунктов оказалось в моём списке, когда я закончил считать. Три ночи я сидел на кухне и записывал всё, за что меня можно было ненавидеть, если бы я был не я, а кто-то, кому разрешено злиться. Но я забегаю вперёд. Меня зовут Дима. Мне тридцать восемь. У меня есть жена, двое детей, дочка и сын, работа в логистической компании и привычка сжимать челюсть так сильно, что к вечеру болят виски. Последнее я не замечал двенадцать лет. Пока не заметил. А началось всё с одного слова...

Три полки, лампочка и ничего больше. Вот что он мне прислал на второй день. Не «прости». Не «давай поговорим». Фото холодильника. Пустого. Как будто это я должна почувствовать себя виноватой за то, что он не умеет сварить макароны. Я сидела у мамы на кухне, в старом халате, с чашкой чая, который уже остыл. Телефон лежал экраном вниз. Потом завибрировал. Я перевернула его двумя руками, как всегда, когда нервничаю. И увидела это фото. Знаете, что я почувствовала? Не жалость. Раздражение. Тихое, фоновое...

Галина Петровна стояла на пороге с трёхлитровой банкой борща в руках. Без звонка, без предупреждения. Я открыла дверь в пижаме, с мокрыми после душа волосами, и первое, что увидела: не её лицо, а эту банку, замотанную в полотенце с подсолнухами. – Костенька дома? – На работе, Галина Петровна. Среда, десять утра. Она уже переступала порог, доставая из пакета свои тапочки. Бежевые, с вытертой подошвой. Я знала эти тапочки. Они всегда лежали у неё в сумке, в отдельном пакете, и каждый раз, когда она их доставала, я непроизвольно задерживала дыхание...

Геннадий Петрович позвонил в субботу в шесть утра. Я ещё спал, и телефон на тумбочке вибрировал так, что сполз к краю. – Собирайся. Едем на озеро. Голос у тестя был такой, будто он сообщает о пожаре. Никакого «доброе утро», никакого «ты как?». Просто команда. Я не рыбачил ни разу в жизни. Вообще ни разу. Мне тридцать четыре года, и самое близкое к рыбалке в моём опыте: я однажды смотрел передачу про ловлю тунца, пока ел пиццу. Но спорить с тестем, который тридцать лет ходит на карася каждые выходные, бесполезно...

Я открыл крышку ноутбука и увидел три всплывающих окна с рекламой онлайн-казино. Курсор дёргался сам по себе, прыгал по экрану, словно кто-то невидимый водил пальцем по тачпаду. Неделю назад этот ноутбук работал чисто, без единого лишнего файла. А потом я отдал его Косте. – На час, братан, – сказал он тогда, стоя в дверях. – Скачаю одну штуку и верну. Костя, мой младший брат. Двадцать восемь лет, борода клочками, кроссовки без шнурков. Он всегда приходил за чем-нибудь. Не в гости, не поговорить, не чаю попить...

Телефон вибрировал уже четвёртый раз подряд, когда Вера наконец вышла из переговорной. На экране было имя мужа. Третий день отпуска. Третий день дома с детьми. Она прислонилась к холодной стене возле автомата с кофе и взяла трубку. Посмотрела, как по пластиковому стаканчику ползёт тонкая струйка конденсата. — Да? В трубке несколько секунд было шумно. Потом Глеб выдохнул так тяжело, будто поднимался пешком на девятый этаж. — Я устал. Давай ты сегодня сама заберёшь Лёню? Вера закрыла глаза. За стеклянной дверью переговорной кто-то смеялся...

Дверь в гостиную была открыта. На подоконнике стоял кактус в глиняном горшке с надписью «Home». Не мой кактус. Не мой горшок. И комната, если честно, уже тоже ощущалась не моей. Полгода назад Света, золовка, позвонила вечером. Голос был жалобный, чуть дрожащий, как у человека, которому неловко просить, но он всё равно просит. Сказала: оформляю ипотеку, дело на пару недель, банк тянет с документами, а с арендой сейчас сложно. Пустите пожить. Ну пожалуйста. Я вас не стесню. Дима, мой муж, даже не посмотрел на меня...

На полке в гостиной у меня стоят две фотографии. Маша в платье цвета фуксии, пять лет, светится вся. И рядом — чёрно-белая девочка в школьной форме, тоже лет шести. Это моя свекровь в первом классе. Свою фотографию в этом возрасте я не помню. Я протираю стекло. Суббота, десять утра, Сергей увёз Машу на каток, в квартире тихо так, что слышно, как в батарее булькает вода. Я снимаю фотографии по одной, провожу тряпкой, ставлю обратно. Машина — крайняя слева. Чёрно-белая девочка — рядом, плечом к плечу...

Сейчас одиннадцатый день. Одиннадцатый день, как я перестала быть собой и стала «мамой». Не в красивом смысле, а в том, где не помнишь, мыла ли голову, и ловишь себя на том, что в три часа ночи плачешь над пустой бутылочкой. Муж на работе. Антон уехал в семь утра, поцеловал меня в лоб, сказал: «Если что — звони». Я киваю. Я всегда киваю. Это самое экономное движение из всех возможных. Его кепка висит на крючке в прихожей. Бейсболка с выгоревшим козырьком, я её ненавижу, но сейчас почему-то смотрю на неё с нежностью...

Воскресный обед у Риммы Аркадьевны начинался одинаково. Борщ со сметаной, два-три куска чёрного хлеба на блюдце. Тесть Виктор Палыч сидел в углу кухни с газетой, листал спортивную страницу. Лена резала укроп на разделочной доске, мелко, как мать научила. Римма Аркадьевна поставила передо мной тарелку и присела рядышком. «Андрюш, а ты бы называл меня мамой». Я опустил ложку в борщ. Сметана медленно расползалась белым пятном по красному. На столе тикал круглый будильник в виде яблока, привезённый, кажется, ещё из Сочи в восемьдесят шестом...

Я нашёл выписку случайно. Просто решил проверить, куда уходят наши деньги, потому что к концу месяца мы всегда сидели на гречке. Вера работала, я работал, и долгов вроде не было. Но счёт в телефоне таял, как лёд на солнце в апреле. Я не контролировал её траты. Зачем? Мы же семья. Мы же вместе копили. Сидел на кухне вечером. Она ушла в душ. Телефон зажужжал – смс от банка. Я взял посмотреть и замер. «Кредитный договор № 0412 от 15.05.2024. Сумма 45 000 рублей. Остаток 22 300.» Что за кредит? Я не брал...

Фикус стоял в углу гостиной ровно три месяца. За это время он успел пожелтеть, засохнуть и превратиться в гербарий, который никто не решался выбросить. Олег трогал сухой лист, и тот рассыпался в руках, превратившись в пепел. Лена смотрела на это и молчала. Потом отвернулась к окну. – Что делать будем? – спросил он. – Не знаю. Лена переспрашивала «что?» даже когда слышала ответ. Это была её защита. Пауза, за которой можно спрятаться. – Мама приедет в субботу, – добавила она тихо. Вот тогда Олег и понял: цветок не выбросить, не спрятать, не забыть...