Кружево женских судеб. Виктория Райт

Он улыбался и говорил, что денег нет. А я молча открывала ноутбук и добавляла новую строку. Улыбка у него была широкая, почти дружеская. Как в первые годы, когда мы только поженились. Только тогда он улыбался, потому что любил. А сейчас – потому что врал. – Вер, ну правда, сейчас туго. Сам знаешь, работа нестабильная, ты же понимаешь. Я кивнула. Понимаю. Вошла в приложение банка, нашла историю поступлений. Потом открыла заметку в телефоне, где давно уже висела таблица. Дата. Сумма. Его обещание. Моя отметка «не поступило»...

Звонок из ведомства. Голос строгий, тон обвинительный. Я спокойно назвала номер дела и дату решения. Пауза в трубке длилась секунды три. Потом голос сказал, что перезвонит, и отключился. Я поставила телефон на стол и посмотрела в окно. Во дворе голые ветки акации царапали серое небо. Кофе в кружке давно остыл. Я всё равно сделала глоток, горький и холодный, и пошла поливать цветок на подоконнике. Катя сидела в комнате и что-то рисовала. Девять лет, рыжеватые косы, вечные белые кроссовки. «Мам, ты куда?» «Никуда...

Она позвонила в тот день утром. Голос был весёлым, слишком бодрым. «Ирин, ты же сегодня банкет делаешь? У меня форс-мажор.» Я стояла на кухне, размораживала мясо. Руки были липкими от фарша. «Какой форс-мажор?» «Работа. Срочный выезд. Подкину к тебе Машу и Петьку, хорошо? К вечеру заберу. Они посидят тихо, обещаю.» Я посмотрела на стол, заваленный продуктами. На торт, который ещё не собрала. «Катя, у меня много гостей будет. Дети…» «Они будут как мышки. Через пару часов снимут меня с задания, и я примчусь...

Он никогда не здоровался в ответ. Зинаида заметила это на третьей неделе и потом уже не могла не обращать внимания. Сначала она решила, что просто не везёт: выходит из квартиры, а он уже завернул за угол. Или заходит в лифт, а двери закрываются прямо перед носом. Случайность. В новом доме всё случайность, пока не привыкнешь к соседям, к ритму подъезда, к тому, кто когда уходит и возвращается. Но потом она стала замечать закономерность. Он выходил около восьми утра. Серый свитер, тёмные брюки, одно и то же...

Он произнёс это спокойно, как приговор. Через две недели конверт с результатами лежал уже у меня в руках. Вера поставила тарелку на стол и посмотрела на мужа. Суп дымился. Андрей смотрел в телефон, и она не сразу поняла, что он уже не читает новости, а ждёт её реакции. «Я хочу сделать тест», повторил он, не поднимая глаз. Двенадцать лет. Вера убрала руку со спинки стула. Двенадцать лет она готовила этот суп по четвергам, потому что он любил именно в четверг, и именно с говядиной, и именно без лаврового листа, потому что лавровый лист «даёт горечь»...

Она открыла дверь своим ключом и начала указывать рабочим — уверенная в том, что никто не видит. Телефон лежал на подоконнике экраном вниз и писал всё подряд. Катя поставила его туда в восемь утра, за час до того, как уехала на работу. Положила аккуратно, рядом с засохшим валиком и банкой с грунтовкой, экраном к стене. Перед этим проверила угол: в кадр попадала прихожая, часть коридора и дверной проём в большую комнату. Два года она ждала, что всё само рассосётся. Не рассосалось. --- Валентина Павловна появилась в их ремонте на третьей неделе...

Разбирала вещи после похорон, и в боковом кармане старого пальто нашла то, что изменило всё. Конверт был заклеен, без подписи, но она сразу поняла: он предназначен ей. Не Рите. Не Вере Николаевне. Ей. Почему поняла, объяснить не смогла бы. Просто знала. Так же, как знала, что пальто надо разобрать именно сегодня, именно в эту пятницу, когда все разошлись и в квартире наконец стало тихо. Пётр Иванович умер три недели назад. Тихо, во сне, как говорят врачи, когда не хотят объяснять подробности. Инфаркт...

Платье висело в мастерской уже три недели. А я ехала к нотариусу. Маршрутка качнулась на повороте, портфель съехал с колен, я поймала его и поставила обратно. Портфель был старый, кожаный, с замочком-застёжкой, достался от матери. Не самая свадебная вещь. Но именно то, что нужно. За окном тянулся ноябрь: голые тополя, лужи с битым льдом, киоски с мандаринами у каждой остановки. До свадьбы оставались сутки. Надя, когда узнала, сказала только одно: — Ты с ума сошла? — Нет, — ответила я. — Наоборот...

Пирог пах корицей и ванилью. Галя стояла в дверях кухни и думала: так не пахнет домашнее. Домашнее пахнет иначе. Немного подгорелым. Мукой на столе. Тем, что что-то пролилось и не совсем отмылось. Домашнее пахнет усилием, а не результатом. А здесь был результат. Идеальный. Вера Степановна сидела во главе стола и смотрела, как все едят. Сама не притрагивалась. «Вы кушайте, я посижу», сказала она, когда садились. Галя тогда не обратила внимания. Мало ли. Может, уже попробовала на кухне. Может, не голодна...

Директор детдома смотрел на него поверх очков и молчал. Виктор спросил ещё раз: где его сын? Борис Николаевич отложил ручку. Снял очки, потёр переносицу, надел снова. «Я не могу разглашать сведения о воспитанниках посторонним лицам», сказал он наконец. «Я не посторонний. Я отец.» «У вас есть документы, подтверждающие это?» Виктор полез в куртку. Паспорт. Свидетельства о рождении у него не было: Кристина забрала все бумаги, когда уходила. Он вообще не был вписан в свидетельство. Они не расписывались, и он всё откладывал, всё казалось — успеется...

Конверт от Раисы Павловны я вскрыла в пятницу утром, оставшись одна. Внутри лежало заявление на участкового — моё имя, формулировки про «создание препятствий для проживания» и «моральный ущерб». И рукописная приписка: если не сниму замок, Жанна подаст официально. Я сложила листы обратно. Убрала в конверт. Постояла у окна, глядя на серое декабрьское небо. Мысль была одна: пусть подаёт. Пусть объясняет участковому, почему гостья требует права на чужую комнату. Но следом пришла другая: эта женщина не остановится...

В прошлый раз она ушла, не хлопнув дверью. Это должно было насторожить. Если вы читали первую часть — помните: в субботу вечером Жанна собрала чемодан и ушла к подруге. Спокойно, почти вежливо. Сказала «созвонимся» и закрыла дверь мягко, на защёлку. Я тогда стояла в новом кабинете, открывала окно и думала: вот и всё. Вот и всё, это я погорячилась. Звонок поступил в понедельник, без двадцати девять утра. Валентина как раз допивала кофе, стоя у окна. Телефон завибрировал на столе, экран засветился: «Жанна»...