А если это не сон? | Виктория Грей

Виктор Самохин работал водителем ночного маршрута двадцать два года. Двадцать два года, шесть ночей в неделю, с одиннадцати вечера до шести утра. Маршрут номер восемнадцать — от железнодорожного вокзала через три спальных района до промышленной зоны на севере города. Восемнадцать остановок туда, восемнадцать обратно. В среднем сорок кругов за смену. Он знал этот маршрут так, как знают собственный дом. Знал, где асфальт плохой и нужно сбавить скорость перед пятой остановкой. Знал, что светофор у торгового центра переключается с задержкой в три секунды...

Соня начала разговаривать с Варей в октябре. Катя заметила это не сразу — сначала думала, что дочь играет сама с собой, как все пятилетние дети играют сами с собой: придумывают подруг, дают им имена, разговаривают с ними, пока взрослые заняты своими делами. Это нормально. Это даже хорошо — признак развитого воображения. Катя и сама в детстве разговаривала с выдуманной подругой по имени Лиля, пока не пошла в первый класс и не завела настоящих друзей. Соня разговаривала с Варей в маленькой комнате...

Мать умерла в среду, тихо, во сне, как умирают люди, которые всю жизнь старались никому не создавать лишних хлопот. Андрей узнал об этом в четверг утром — позвонила соседка, та самая, что раз в неделю проверяла, всё ли в порядке. Голос у соседки был виноватым, как будто это она была в чём-то виновата, хотя она ни в чём не была виновата. Андрей приехал в пятницу. Три часа на машине по трассе, которую он знал наизусть — он ездил этой дорогой двадцать лет, сначала часто, потом реже, потом совсем редко...

Алина переехала в эту квартиру в апреле, когда все уже было подписано, поделено и расставлено по местам, как вещи после переезда, — с той лишь разницей, что вещи после переезда рано или поздно находят свое место, а некоторые другие вещи — нет. Квартира была небольшая. Однокомнатная, на седьмом этаже панельного дома в тихом, почти сонном районе, где по утрам слышно, как переговариваются голуби на карнизе, а по вечерам кто-то в соседнем дворе методично и без видимой цели стучит чем-то железным по железному...

ГЛАВА 10. ТРИ Суббота была серой. Не просто пасмурной — именно серой, как будто кто-то взял ноябрьский день и вымыл из него последние остатки цвета. Деревья голые. Асфальт мокрый. Небо — одна сплошная туча от горизонта до горизонта, без шва, без просвета. Ноябрь не оставляет просветов. Принципиально. Нина приехала в клинику в десять сорок пять — на пятнадцать минут раньше срока. Это была новая привычка, появившаяся за последние две недели. Раньше она приходила точно по времени. Теперь торопилась...

Результат ДНК пришёл в среду, ровно через две недели после раскопок. Мещеряков получил его в половине девятого утра — Кожевникова прислала на почту, без звонка, просто файл с коротким сопроводительным текстом: «Совпадение подтверждено. Отцовство — Рябов Г.И. Личность погибшей: Крылова Мария Геннадьевна, 23.02.1982 г.р. — предположительно июнь 2004. Подробнее в заключении». Мещеряков сидел с открытым файлом несколько минут. За окном шёл ноябрьский дождь — другой, не октябрьский. Ноябрь не злится, как октябрь, — он просто давит...

На городском кладбище в конце октября деревья стояли голые. Мещеряков приехал туда на следующее утро — вторник, половина десятого. С ним был Копытин, судмедэксперт Тамара Ильинична Кожевникова — невысокая женщина с постоянно усталым лицом и очень точными руками — и двое из технической группы с оборудованием. Последний адрес в списке Рябова. Участок номер сорок семь, секция В. Кладбище было старым — посередине которого новая часть примыкала к советской, а советская — к дореволюционной. Участок сорок семь был в новой части, но не в самом новом — году две тысячи третьем — четвёртом примерно...

ГЛАВА 7. ЛИЦОМ К ЛИЦУ Мещеряков стоял в дверях квартиры и смотрел на них. Он мог войти сейчас. Мог назвать себя, предъявить удостоверение, взять Рябова. Всё бы закончилось через тридцать секунд — технически. Но что-то удержало его. Профессиональный инстинкт, который иногда говорит: подожди. Не всё ещё сказано. Не всё ещё вышло ожидаемое. Поторопишься — потеряешь что-то, что потом не вернёшь никаким протоколом. Он остался в дверях. Копытин за его спиной — он слышал его дыхание, ровное, тренированное...

Улица Заводская была из тех улиц, которые в советское время назывались необычно — и в этом видели похвалу. Теперь это слово прозвучало иначе. Три пятиэтажки, выстроенные буквой «П», образовывали двор — без детской площадки, без скамеек, только асфальт с трещинами, сквозь которые пробивалась мёртвая трава, и гаражи вдоль задней стены — старые, ржавые, с навесными замками. На одном гараже кто‑то написал баллончиком: «Здесь был». И больше ничего. Ни подписи, ни даты. Мещеряков въехал во двор в начале второго...

Глава 5. Она. В понедельник утром Мещеряков получил от Копытина сводку по розыску. Рябов Геннадий Иванович, шестьдесят первого года рождения. Особые приметы из дела девяносто седьмого: рост метр семьдесят восемь, крепкое телосложение, шрам над левой бровью, татуировка якорь на правом запястье. Мещеряков читал эти приметы и понимал, что большинство из них сейчас уже не те — человек в шестьдесят пять не тот, что в тридцать шесть. Поседел, осел, согнулся. Только шрам и татуировка не меняются. В местной базе Рябов не значился...

Глава 4. Архив. Архив городского управления внутренних дел находился в подвале здания, которое само по себе было архивом — построенное в пятьдесят втором, не ремонтированное в смысловом смысле никогда, просто латаное-перелатаное. Подвал пах именно так, как должен пахнуть подвал, в котором тридцать лет хранятся бумаги: старой бумагой, сыростью и ещё чем-то неопределимым, что Мещеряков для себя называл запахом нераскрытых дел. Он приехал туда в пятницу утром, в половине девятого, и провёл там семь часов...

ГЛАВА 3. СЕАНС Елена Громова принимала в кабинете на втором этаже частной клиники «Равновесие» — небольшого учреждения в тихом переулке между двумя оживлёнными улицами, существование которого большинство горожан не подозревало. Вывеска была маленькой и скромной, почти застенчивой. Именно такие вывески, думал Мещеряков, нравятся людям, которые хотят лечиться так, чтобы никто не знал. Он нашёл Громову через Копытина — тот, вопреки обыкновению, справился быстро. Копытин вообще был лучше, чем казался, — просто работа в отделе убивала в людях всякое желание казаться лучше...