Вероника Петровна

— Или они, или я. Выбирай. Лариса поставила тарелку на стол так, что суп едва не выплеснулся через край. Геннадий поднял глаза от телефона. На экране — переписка с мужиками: «Берём живца, выезжаем в пять». — Лар, ну ты чего... — Ничего. Всё нормально. — Она села напротив, сложила руки. — Четвёртые выходные подряд. Четвёртые, Гена. — Ну рыбалка же, не казино. — Да хоть балет! — Она вскочила, схватила полотенце, швырнула его обратно на крючок. — Ты вообще помнишь, что в субботу у Олечки день рождения? Геннадий открыл рот...

— Мам, я тут подумал... Мне надо поговорить с тобой серьёзно. Валентина Николаевна как раз снимала с плиты кастрюлю с борщом. Поставила. Обернулась. Сын стоял в дверях кухни — руки в карманах, взгляд в пол. — Ну говори. — Она вытерла руки о передник. — Чего мнёшься? — В общем... Я решил квартиру продать. Кастрюля осталась стоять на плите. — Какую квартиру? — Ну... Твою. То есть — нашу. Отцовскую. Валентина Николаевна медленно опустилась на табурет. Та самая квартира на Садовой. Двушка, которую они с Виктором получили ещё в восемьдесят девятом...

— Мам, ты только не волнуйся. Мы тебя встретим через неделю, — голос Димы в трубке звучал ровно, почти безразлично. — Ты доедешь нормально, там всё просто. Галина Николаевна держала телефон обеими руками. За окном купе мелькали подмосковные перелески. — Дима, ты же обещал встретить. Я не была в Москве двадцать лет, я не знаю, как там теперь. — Мам. Ну что ты как маленькая. Там метро, всё понятно. Возьмёшь такси, я скинул номер приложения. — Какого приложения? У меня кнопочный телефон! В трубке коротко помолчали...

— Катя, ну ты видела, куда нас посадили?! — Лариса Михайловна схватила дочь за рукав прямо у входа в банкетный зал. — У стены! Рядом с туалетом! Это как понимать?! — Мам, тише, люди смотрят. — Пусть смотрят! — она не понижала голоса. — Я сестра жениха или кто? Я двадцать лет этого мальчика на ноги поднимала, пока его мамаша по санаториям каталась. И меня — к стене?! Катя оглянулась. Стол и правда стоял в самом дальнем углу зала, рядом с колонной в облупившейся позолоте. Соседний столик был явно ближе к двери с табличкой...

— Гена! Гена, ты опять оставил сапоги посреди коридора! Я что, по-твоему, горничная здесь? Надежда Викторовна влетела на кухню, швырнула сумку на табуретку. Та качнулась, но устояла — давно привыкла. — Я только пришёл, — сказал Геннадий, не отрываясь от кастрюли. Он варил суп. Сам. Уже третий раз на этой неделе. — Пришёл он! А я, значит, целый день на ногах — и ещё твои сапоги обходи! Нормальные мужики приходят домой и хоть что-то делают, а ты суп варишь, как будто это подвиг! — Надя... — Не надякай мне! Лук не дожарил, между прочим...

— Нина! Нина, там телефон звонит! — Галина Петровна стояла в коридоре и тыкала пальцем куда-то в сторону кухни. — Совсем оглохла, что ли? — Мам, я слышу! — Нина вышла из ванной, на ходу вытирая руки о полотенце. — Кто там? — А я знаю?! Я тебе что, секретарша? Нина взяла телефон. Незнакомый номер. — Слушаю. — Здравствуйте. Это Нина Сергеевна? Дочь Галины Петровны Колесовой? — Да. А что случилось? — Ваша мама сегодня ехала на электричке из Подольска. Она забыла чемодан. Жёлтый такой, большой. Мы его нашли...

— Танечка, подожди! — Раиса Михайловна схватила невестку за локоть прямо у входа в зал. — Мне нужно с тобой поговорить. Серьёзно. Таня остановилась. На ней было белое платье с кружевом у ворота, волосы уложены, губы накрашены — и всё это сейчас смотрело на свекровь с лёгкой настороженностью. — Раиса Михайловна, гости уже садятся... — Гости подождут. — Свекровь поправила брошь на жакете. — Ты подписала то, что я тебе передала? — Какое «то»? — Не притворяйся. Игорь отдал тебе конверт на прошлой неделе...

— Таня, я дачу на тебя переписала. Татьяна едва не уронила половник. Обернулась — мать стояла в дверях кухни, держала в руках какой-то конверт и смотрела так, будто сообщила о погоде. — Что? — Дачу. На тебя. Уже всё оформила. — Мам, подожди. — Татьяна поставила кастрюлю на плиту. — Ты вообще меня спросила? — А зачем спрашивать? Ты дочь. Кому ещё? С кухни донёсся топот — Игорь, муж, вышел из комнаты, встал в проёме. Посмотрел на тёщу. Потом на жену. На конверт. — Нина Сергеевна, добрый вечер. — И тебе...

— Галь, ты сковородку не туда повесила. Галина Петровна замерла у плиты. Половник завис над кастрюлей. — Куда не туда? — Ручка должна смотреть влево. Я же объяснял. — Витя. — Она медленно повернулась. — Ты объяснял мне, куда вешать сковородку? — В прошлую среду. Ты, видимо, не запомнила. Тридцать один год она вешала эту сковородку куда хотела. Тридцать один год Виктор Семёнович уходил в шесть утра на комбинат и возвращался в восемь вечера — усталый, молчаливый, пахнущий металлом и мазутом. Ел что дают, говорил спасибо, засыпал у телевизора...

— Папа, мне надо с тобой поговорить. Серьёзно. Нина поставила тарелку с пирожками на стол так, что они едва не разлетелись. Отец, Геннадий Степанович, семидесяти двух лет, с натруженными руками и хитрющими глазами, даже не поднял взгляда от газеты. — Ну говори. Я слушаю. — Ты слушаешь или делаешь вид? — Нина, ну чего ты сразу в бутылку лезешь? Я вот он, сижу, никуда не бегу. Она опустилась на табурет напротив. Сложила руки на столе. Помолчала секунду. — Лариса мне вчера позвонила. Пауза. Отец наконец отложил газету...

— Мама, это Алексей. Мой сын. Валентина Михайловна стояла в дверях собственной кухни и смотрела на незнакомца, которому было лет двадцать пять, не больше. Высокий, с цепким взглядом серых глаз. Джинсы дорогие, куртка новая. Улыбается — а улыбка такая, будто одолжение делает. — Здравствуйте, — сказал незнакомец. Не «бабушка». Не «Валентина Михайловна». Просто — здравствуйте. Её сын Игорь стоял рядом и смотрел куда-то в сторону холодильника. — Он из Самары приехал. Ненадолго. Я подумал... — Ты подумал, — повторила Валентина Михайловна...

— Нина, ты совсем с ума сошла? — Галина Петровна швырнула на стол листок с распечаткой. — Через Москву! Это ж двое суток в дороге! Нина не повернулась. Продолжала складывать вещи — методично, молча. Свитер. Потом ещё один. — Я слышу тебя, мам. — Слышишь! — Галина Петровна прошлась по комнате. Остановилась у окна, уставилась на двор. — Прямой поезд — двенадцать часов. Прямой! А ты придумала — через Москву, через пересадку, через... — Так дешевле. — Дешевле! — мать резко обернулась. — Ты уже два года не была дома, а теперь ещё и тянуть будешь лишние сутки! Нина подняла взгляд...