Валерий Тиминский (Философствующий графоман)

Конфликт интересов не повлиял на результаты работы Эту фразу я читал три раза, пытаясь понять, что же произошло на самом деле. Доклад был подписан Иваном Сергеичем, главным по всем «интересам». Было ощущение – это написано не человеком, а печатной машинкой, у которой заело одну букву. Одну?! Я позвонил ему в пятницу вечером. Он сказал: — Всё по правилам. — А если бы повлияло? — осторожно уточнил я. — Тогда мы бы написали: «повлияло». В голосе Ивана Сергеича слышался такой же спокойный тон, как будто он говорил о погоде или о том, что кто-то съел его обед. Посмотрел на стену: часы, календарь, отчёты, аккуратно уложенные стопками. Всё как положено. И вдруг подумал: а кто вообще видит эти результаты работы? И зачем они нужны? Я вспомнил своё первое задание: проверять бумаги, писать отчёты, подписывать подписи. Тогда верилось, что всё это имеет смысл. Теперь понимал: смысл был только в том, чтобы не допустить, чтобы что-то «повлияло». А на что — никто не помнит. Я лёг на диван, взял отчёт и перечитал его снова. Слова были ровные, точные, без единой эмоции. И в этот момент пришла мысль: возможно, самое честное было бы написать наоборот — «Конфликт интересов полностью повлиял на результаты работы». Но тогда пришлось бы объяснять – на кого и зачем. А объяснять никому не хотелось. На следующей неделе Иван Сергеич позвонил и сказал, что результаты работы одобрены. Я кивнул, хотя сидел один, и понял: «одобрены» — это значит, что никто не заметил, как всё повлияло. Положил трубку. Посмотрел в окно. На снегу кто-то нарисовал треугольник. Я подумал, что этот треугольник — тоже результат работы, только честный... Валерий Тиминский ('Философствующий графоман') ®

Работа мечты Я всегда мечтал о работе, где ничего не нужно делать. Не в переносном смысле, а буквально. Приходишь — сидишь. Сидишь — день проходит. Иногда думал, что буду спать. Иногда — изображать работу. Главное, чтобы никто не видел. Ни начальник, ни коллеги, ни случайный посетитель. Я составлял планы. Первый: приходить вовремя, уходить вовремя, между — ничего. Второй: приходить поздно, уходить рано, иногда изображать работу. Третий: вообще не приходить и всё равно получать деньги. Этот план отбросил — слишком утопично. Думал о зарплате. Не большой. Ну, как не большой — хорошей. Чтобы утром допить чай, а вечером считать дни до выходных. Два часа работы в неделю — нормально. Пять — почти катастрофа. Иногда мечтал о встречах с начальником. Чтобы он спросил: «Что делали сегодня?» А я отвечал: «Всё, что могли». И это было правдой. Иногда казалось, что работа вовсе не нужна. Но потом приходила мысль о зарплате. И всё становилось слишком сложным. Я писал себе заметки: «Найти работу, где можно спать». «Найти работу, где ничего не делать». «Найти работу, где никто не увидит, что ничего не делаешь». Чем больше писал, тем яснее понимал: такой работы не существует. Только в мечтах. А мечты — тоже работа. Иногда удивлялся: почему за это никто не платит? Особенно за мечты, где ничего не делаешь. Несправедливо. Но справедливость никогда не была профессией... Валерий Тиминский ('Философствующий графоман') ®.

Категория бытия Когда жена сказала, что купила на Новый год туфли розовые, с бантиком, на шпильке, я воспринял это как факт. Один. Завершённый. Конечный — как любая покупка в мужском представлении. Я даже представил их: одну пару, скромно стоящую в прихожей, как символ праздника и временного отклонения от рациональности. Но уже через день понял: я неверно истолковал грамматику реальности. «Туфли» — это не существительное. Это категория бытия. Они появлялись без шума, но уверенно. Под кроватью. В шкафу. В шкафу внутри шкафа. Каждая пара утверждала своё право на существование, отличаясь оттенком розового, глубиной бантика и философией шпильки. Я пытался искать логику. Она улыбалась. Логика, как выяснилось, не обязательна там, где есть красота. И тогда я понял: я живу не в квартире, а в экспозиции. Новый год — не дата, а оправдание. А розовые туфли с бантиком на шпильке — это не обувь. Это способ напоминать миру (и мне), что жизнь не обязана быть удобной, зато имеет право быть эффектной... Валерий Тиминский «Философствующий графоман» ®

Попа застрявшего котика — это не просто часть тела. Это вопрос бытия. Когда котик залезает в узкую щель между шкафом и стеной, он не сомневается. Он знает: если голова прошла, значит, прошла и судьба. Но судьба, как водится, имеет иное мнение. Голова — да. Лапы — почти. А вот попа… попа решает задержаться и подумать. В этот момент котик замирает. Мир делится на две части: впереди — неизвестность, пыль и, возможно, старый носок; сзади — комната, хозяин и лёгкое чувство стыда. Попа торчит наружу, как точка с запятой в предложении жизни: вроде бы ещё не конец, но продолжать сложно. Хозяин смеётся. Котик философствует. Он понимает, что застрял не телом, а амбициями. Он хотел быть больше, чем позволяла реальность, и реальность ухватила его за самое уязвимое место. Через минуту котик будет спасён. Он выйдет, сделав вид, что так и было задумано. Но где-то глубоко внутри он сохранит знание: иногда путь вперёд проходит только после того, как ты признаешь — да, попа у тебя шире, чем мечты. И в этом, пожалуй, вся кошачья мудрость. И потому котики снова и снова лезут в щели, коробки и сомнительные пространства. Не потому что глупы — а потому что жизнь без попытки застрять теряет глубину. А попа? Попа — это якорь реальности. Она напоминает: мир не обязан подстраиваться под наши представления о себе. Иногда именно она удерживает нас от окончательного исчезновения в пыли за шкафом. Котик это знает. Но в следующий раз всё равно полезет...

Отпусти... и чудеса начнут происходить

«Налетай, торопись, покупай живопись». На первый взгляд — всего лишь бойкая уличная кричалка, зазывалка, которой торговец пытается выудить случайного зеваку. Но в этих простых словах неожиданно раскрывается маленькая философия времени, ценности и человеческого отношения к искусству. «Налетай» — зов к импульсу, к мгновенному решению. В нём слышится не только приглашение, но и тихий упрёк: слишком долго колеблешься — жизнь проходит мимо. Но можно ли прикоснуться к истинному искусству налётом, наскоком? Или в глубине души мы понимаем, что выбираем не мы — это картина выбирает нас? «Торопись» — диктат вечной спешки, в которой мы существуем. На рынке, как и в жизни, всё меняется стремительно: лица, вещи, обстоятельства. Торговец живописью будто подхватывает наши внутренние часы, всё время выбивающие один и тот же ритм: «быстрее, быстрее, быстрее». Но искусство принадлежит к другой природе — оно не терпит суеты, оно требует остановки, молчания, всматривания. И всё же уличная логика сильнее: рынок живёт скоростью, а скорость не знает созерцательности. «Покупай живопись» — призыв обладать тем, что по сути невозможно присвоить. Можно купить холст, раму, цвет, но не то, что в картине главное — переживание мира, запечатлённое рукой автора. Покупатель старается приобрести кусочек чужой души, забывая, что картина оживает лишь в том, кто на неё смотрит. И что истинное искусство начинается не с покупки, а с первого подлинного взгляда. Соединив эти слова, мы получаем миниатюру человеческой судьбы: мы мчимся, пытаясь ухватить нечто ценное, порой не замечая, что ценность раскрывается только тем, кто умеет остановиться. И, возможно, именно в этом тонкая ирония гайдаевской сцены: среди шума, смеха и уличного балагана мелькает напоминание — в мире, где все зовут покупать, настоящая живопись остаётся тем, что нельзя взять на бегу...

Красиво сказано — и очень точно. Смысл в том, что возраст — это не морщины и не цифры в паспорте, а состояние души. Можно жить с огнём в глазах и в 80, а можно «выгореть» в 30, если перестать мечтать, учиться, любить и двигаться вперёд. Настоящая «старость» — это не тело, а когда человек: теряет любопытство к жизни, перестаёт верить в себя, боится нового, живёт по инерции. А молодость — это интерес к миру, желание расти и смелость чувствовать. Сморщиться — не страшно. Скиснуть — вот что действительно опасно...

Помните: жизнь, которую вы спасёте, может оказаться вашей... Эта фраза звучит как предупреждение и одновременно как надежда. Она не столько о героизме, сколько о странной, почти мистической взаимосвязи между человеком и миром. Спасти чужую жизнь — значит выйти за пределы собственного «я», нарушить привычную логику выгоды и страха. И именно в этот момент человек перестаёт быть изолированной точкой и становится частью чего-то большего — человеческой ткани, где каждая нить откликается на прикосновение другой. Мы привыкли думать о спасении как о физическом акте: вытащить из огня, удержать на краю, протянуть руку тонущему. Но чаще всего речь идёт о незаметных вещах: вовремя сказанном слове, молчаливом присутствии, честном взгляде. Чужая душа, стоящая на краю, не всегда кричит. Иногда она просто медленно угасает — и именно это угасание мы можем остановить. Парадоксально, но, спасая другого, мы неизбежно меняем себя. Мы возвращаем себе чувство причастности, разрушенное одиночеством, страхом, цинизмом. Мы словно подтверждаем самим себе, что жизнь — не просто череда личных выгод и поражений, а пространство смысла, в котором каждый поступок отзывается эхом. Чужая жизнь становится зеркалом нашей собственной: в ней мы видим, что по-настоящему важно. Фраза «жизнь, которую вы спасёте, может оказаться вашей» говорит не о мистике, а об ответственности. В мире, где так легко отвернуться, равнодушие становится формой внутренней смерти. И напротив — любой акт милосердия возвращает нас к жизни. Не потому, что нас кто-то наградит, а потому, что мы снова чувствуем себя живыми. И потому это не просто призыв помнить. Это напоминание о том, что каждый из нас в любой момент может оказаться тем самым человеком на краю. И тогда решающим станет не чья-то сила, а чья-то человечность. Именно она — тонкая, хрупкая, но упорная — и есть то, что по-настоящему спасает...

Просто люди… Большинство живёт так не потому, что хочет, а потому, что так заведено. Инерция сильнее смысла. День сменяет день без внутреннего движения, только внешние жесты: встать, умыться, доехать, выдержать, не выпасть, не сломаться слишком заметно. Всё — на автомате, как плохо отлаженный механизм, который давно забыл, зачем его запускали. Банальность бытия — это не уютная повторяемость, а медленное стирание. Стираются ожидания, стираются вопросы, стираются слова. В какой-то момент человек перестаёт не только мечтать — он перестаёт хотеть. Остаётся голая функциональность: быть нужным там, где проще заменить, чем понять; выполнять, пока не закончится ресурс. Подавляющее большинство никогда не проживает «свою» жизнь. Они живут версию, собранную из чужих инструкций: как выглядеть, что желать, чего бояться. Их индивидуальность — тонкая плёнка поверх пустоты, которая трескается при первом серьёзном ударе. И тогда выясняется: внутри — не характер, а тишина. Они не страдают героически. Они не сходят с ума красиво. Они просто выцветают. Год за годом лицо становится нейтральнее, взгляд — стекляннее, мечты — безопаснее, а потом и вовсе ненужными. Не катастрофа, нет. Медленное исчезновение без свидетелей. Самое страшное в этой банальности — даже не бессмысленность, а её удобство. Пустота не пугает, если к ней привыкли. Она не кричит, не давит — она просто становится фоном. И человек растворяется в ней, так и не поняв, был ли он кем-то или просто заполнял собой чужое время. «Просто люди…» — это не характеристика. Это приговор без обвинения. Не драма. Не бунт. А тихая капитуляция, размазанная на десятилетия...

Вова и голуби Вова любит здесь гулять и на площади его знают лучше, чем местного мэра. Каждое утро он выходит с маленьким холщовым мешочком в руках — не ради привычки, а ради старых друзей. Стоит ему лишь ступить на плитку у фонтана, как над площадью поднимается мягкое облако крыльев. Голуби слетаются со всех сторон, будто слышат не шаги, а какую-то особую мелодию. — Ну что, ребятки, — говорит Вова, присаживаясь на скамейку. — Опять ждёте? Голуби воркуют в ответ, будто спорят, кому первому к нему подойти. Некоторые уже старенькие, поседевшие — он помнит их ещё птенцами. Другие — молодые, смелые, но и они как будто сразу понимают: этому человеку можно доверять. Когда-то Вова действительно спас одну птицу, давно, ещё когда ему было двадцать. И с тех пор прошло десятки лет, сменились поколения голубей… а что-то вроде памяти осталось. Птицы передают её друг другу — так, во всяком случае, Вова любит думать. Ему приятно верить, что его добро отзывается каждый день в этих любопытных глазах и осторожных шагах. — Эх, шестьдесят скоро… — вздыхает он. Голуби, будто понимая, смыкают вокруг него плотный кружок. Один из них смело взлетает на его плечо. — Спасибо, — улыбается Вова. — Значит, ещё нужен. И вот он сидит среди своих пернатых друзей, а мимо проходят люди, кто-то улыбается, кто-то удивляется. Но большинство уже привыкли: голубиная площадь — это Вовина площадь. Иногда к нему подсаживаются дети — осторожные, любопытные, держащие родителей за руку. — Дяденька, а они вас не боятся? Вова смеётся: — А чего меня бояться? Я же добрый. Голуби в это время будто подтверждают его слова: один чинно шагает по его ботинку, другой клюёт корм прямо с ладони, третьи трутся крыльями об его плечи. Дети восхищённо тянут к ним руки — и обычно именно в эти моменты Вова чувствует, как внутри распускается что-то тихое и тёплое. Как будто жизнь становится чуточку правильнее. Иногда подходит кто-то из стариков — посидеть рядом, обсудить погоду, последние новости, вспомнить молодость. Но даже они замечают: голуби ведут себя с Вовой по-особенному. Наверное, поэтому за глаза его называют «Голубиным другом». А Вова только улыбается. Ему не нужны титулы. Главное — это утро, тёплый мешочек в руках и сотни маленьких серых сердец, что доверчиво бьются вокруг. И когда солнце поднимается над домами, заливая площадь золотом, Вова встаёт, стряхивает с колен крошки и тихо говорит: — До завтра, ребятки. Голуби провожают его мягким воркованием. А площадь снова пустеет — до следующего утра, когда появится человек, который здесь нужен больше мэра...

У соседа жена завела себе сантехника. Муж — в плавании, трубы — в отчаянии. Сантехник приходил по вечерам 'померить давление'. Работа, надо сказать, кропотливая. Сосед вернувшись, увидел чужие перчатки на батарее. Спросил: — Кто был? Жена сказала: — Специалист. Сосед подумал, кивнул и сказал: — Хорошо хоть не дизайнер. Те после себя вообще ничего полезного не оставляют. И спокойно пошёл разбирать чемодан. Понял я одно: моряки — народ практический. Пока краны не текут и стены не перекрашены в бирюзовый, они готовы простить почти всё. Только бы дома ждал кто-то...

* * * У нас на курсе училась девочка, симпатичная, но с причудами. Оля говорила, что случайно попала к нам из будущего и не знает, как вернуться обратно. Подружек у нее не было, Олю считали не очень нормальной. Мне стало жалко девчонку и я, единственный, с ней общался. Хотя иногда она совсем несла ерунду и мне становилось не по себе, тогда я быстро менял тему. Оля усмехалась: 'Я не сумасшедшая, ну хоть ты верь мне!' Оля была первой, с кем я поцеловался. Это случилось вечером, в одном из переулков на Кропоткинской улице, в декабре 1983 года. Оля сама предложила. Я смутился, а Оля улыбнулась: 'Я из будущего, мне можно'. Поцелуй был долгий, у меня даже остался маленький синяк на губе. Но мне очень понравилось. Пару раз я приглашал ее в кино. Оле там не нравилось. Она громко шептала: 'Как вы можете это смотреть? Жуткое качество!' Другие зрители на нее ругались, оба раза нам приходилось сбегать из кинотеатра. Однажды мой друг, который учился в Физтехе, пригласил нас в институт: хотел похвастаться их новым компьютером. Друг называл себя красивым новым словом 'программист'. Мы с Олей пришли. Когда она увидела огромный жестяной куб, который гудел, начала бить по нему ногой: 'Это компьютер?! Этот гроб?! Ты издеваешься?' Приятель страшно рассердился. А мы с Олей поссорились. Мне давно надоели ее безумства. Училась Оля так себе, а однажды на лекции по истории КПСС начала хохотать. Лектор, Игорь Иванович, побагровел и закричал на Олю. На что она громко заявила: 'Вся эта ваша чушь скоро никому не будет нужна, как и ваш идиотский партбилет!'. Олю исключили из института. Последний раз мы виделись, когда она сдавала книги в библиотеку. Я сделал вид, что ее не заметил, но она сама подошла и шепотом попросила выйти меня в коридор. Там быстро написала мне на бумажке много цифр, сказала: 'Сохрани, по этому номеру ты когда-нибудь меня найдешь'. И добавила, что возвращается наконец к себе. Я посмотрел на бессмысленный набор цифр и понял: очередная безумная выходка Оли. Девчонки на курсе потом рассказывали, что Олю положили в психиатрическую больницу. Я хотел ее навестить, но побаивался: вдруг она уже совсем невменяема? …На днях я разбирал старый чемодан со своими конспектами, письмами, всякой чепухой из прошлого. Настала пора отнести это все на помойку. Из тетради выпала бумажка с номером Оли. И я вдруг увидел: эта комбинация очень похожа на номер мобильного. Дай наберу, что мне терять? Набрал и услышал женский голос: 'Леша? Привет! Теперь ты мне веришь?'