Валентна Бари

(отрывок) Андрейка тихо плакал. Барсика рядом не было, и некому было успокоить ребёнка. За сорванной занавеской, обутый, не снявший с себя верхних одежд, разбросав руки в стороны и сильно храпя, спал пьяный отец. Сбросив с себя пальто и шапку, девочка подошла к кроватке, укрыла брата одеялом, дала соску. Осторожно ступая по скрипучему полу, девочка подошла к матери. Проведя рукой по слипшимся от крови волосам, прошептала: - Мам, ма-ма, вставай, Андрейка плачет.- Но мать не слышала её. - Мамочка, милая, мне страшно, вставай! - прозвучали в голосе надрывные нотки. Готовая расплакаться, она подняла голову матери, не узнавая самого доброго и самого красивого лица. Оно было избитым в кровь, чужим и отрешённым. - Ма-ма, встань, открой глаза! - И, уже не сдержав слёз, она впервые в жизни, совсем ещё короткой, плакала внутри себя, прикрывая рот ладошкой, плакала навзрыд, тихо поскуливая, боясь разбудить пьяного отца.

***   Запыхавшиеся труженицы вошли в избу, внося за собой струю морозного воздуха. Наскоро приготовленная яичница с луком, картошка в «мундире», солёные грибы, огурцы и помидорами поджидали уставших женщин.    - Ух ты! Молодец Июшка, угодила, - раздеваясь, сказала баба Дуня. - Да и повод для этого какой-никакой имеется. Ноне ж Крещение. Ну-ка, Верочка, принеси-ка из погребки сидорку, - снова выпроваживая Веру в сенцы, попросила бабуля.- А мы-то, дуры, в такой святой день лопатами махать удумали. Ничего, Бог простит благое дело.   Верка вернулась, неся бутыль с домашним яблочным вином.   - Ну что, бирданочки вы мои, усаживайтесь, покушаем, выпьем, согреемся, праздник отметим, - разливая по стаканам вино, говорила бабушка.   Слегка опьянев, Ия вспомнила про письмо, загрустила. Догадавшись о её печали, баба Дуня, нежно похлопав девушку по коленке, попросила:   - Июшка, девонька моя, давно я не слышала твоего чистого голосочка. Спой нам что-нибудь, доченька. - А ты, Вера, умоляю, не лезь со своим «козлетоном», - строго поглядев на Веру, сказала хозяйка.   Верке, как говорится, «медведь на ухо наступил». Она любила песни, любила петь, но это получалось у нее до того смешно и невпопад, что она была вынуждена смириться со своей бездарностью, но с удовольствием и умилением всегда слушала подругу. Закрыв глаза и покачивая головой в ритм мелодии, губами беззвучно вторила словам песни, ей и этого было достаточно. Ия запела, думая о сегодняшнем письме: Я помню ту иву – стояла над речкой, И ветви той ивы стучали в окно. Ветер, ветер, не плачь, Ветер, ветер, не надо, Ведь кончено с милым Между нами давно.   И были у мальчика чёрные брови,   И были у мальчика глаза-васильки.   Кого же теперь глаза эти губят,   Кого же теперь ласкают они?   Не допев  песню, девушка замолчала. Внезапно закрыв лицо руками, Ия впервые после того памятного дня, когда увозили ребятишек из детского дома, дала волю слезам. Она плакала, тихо всхлипывая. Это была очередная её утрата, потеря самого дорогого ей человека, которого она теряла так же, как маму, отца и тех беспомощных малышей.

***   Поставив вёдра на лавку в углу за печкой, скинув шаль, валенки и фуфайку, Ия бросилась на кухню. Взяв со стола конверт, подписанный знакомым крючковатым почерком, она почувствовала его невесомость, и ей почему-то не хотелось вскрывать письмо сразу. Раньше, срезав ножницами край конверта и достав письмо, девушка радовалась каждой написанной строчке, мысленно общалась с любимым человеком. Она прижимая к груди исписанные листочки, чувствовала тепло Славика, писавшего ей о любви, Слава писал Ие очень нежные письма. Перечитывая по два-три раза каждое, девушка бережно складывала их в заветную шкатулку, где хранила всё, что было связано с любимым человеком.   Ия вспомнила день, когда на вокзале провожала Славика в армию. Уединившись с ним, она прижималась к нему. Она не плакала, ничего не обещала. Она была уверена, что нет повода Славе сомневаться в её любви и верности. Она просто наслаждалась последними минутами перед долгой разлукой. Как-то встретив Полину, сестру Славы, Ия поинтересовалась, пишет ли брат. Та уклончиво, словно скрывая что-то важное, ответила, что пишет, но очень редко. Поля куда-то торопилась, а, может, сделала вид, что спешит. Она быстро запрыгнула в подъехавший к остановке автобус и уехала. Ия посмотрела в окно. Баба Дуся с лопатой дошла до калитки и, не останавливаясь, начала расчищать дорогу до колодца. Девушка зашла в комнату, где спала Вера. Положила письмо на стол. Она боялась утвердиться в своих подозрениях.   - Соня, хватит спать! Иди-ка, помоги бабуле, не то до самого вечера будем слушать охи да ахи,- сказала Ия, сбрасывая с подруги одеяло.   - Ну, Ийка, чего ты с утра-то ворчишь? - перевернувшись на другой бок, пробубнила Вера.    Поесть и поспать подруга любила, от того и была такой гладенькой да пухленькой, что для многих служило поводом подтрунивать над рыжеволосой толстушкой.   - Вставай, вставай! Собирайся! - Не унималась Ия.   Верка спустила ноги с кровати, вслепую забралась в тапочки и шаркая по половицам, пошатываясь, побрела до рукомойника. Умываясь, издавала такие ужасные звуки, словно её с головы до ног обливали колодезной водой.   - А вы что, уже позавтракали? - спросила раскрасневшаяся от утренней закалки Вера и, заметив лежавший на столе конверт, поинтересовалась, - от кого? От Славика?   Словно не услышав вопроса подруги, выглядывая в окно, Ия сказала:   - Еще не завтракали. Иди помоги бабуле, а то она до самого Сыктывкара дорогу очистит.   Верка заколыхалась от смеха, и Ийка тоже, но уже над самой Веркой. Натянув на голову старый бабкин вязаный чулок вместо шальки, девушка собралась в таком виде бежать на помощь бабе Дуне,   - Ты взгляни на себя, пугало! - Хохоча, Ия подвела подругу к трюмо. Указывая в зеркало пальцем, она не переставала смеяться, и вот уже вместе они потешались над Веркиным видом. Убедившись, что настроение Ие удалось поднять, Вера сменила головной убор. Выходя из избы, подмигнула Ийке и  сказала:   - Так-то вот, а то словно бука с утра!   Проводив Веру и догадавшись об её хитрости, Ия улыбнулась, благодаря подругу за поддержку. Взяв письмо и раскрыв его, с первых слов Ия поняла, что Славик больше не с ней: «Ия, прости меня. Я не мог написать сразу, не решался. Я трус и предатель, а ты заслуживаешь лучшего. Не жди меня, я не приеду. Вячеслав».    - Ну вот и всё, - прошептала Ия.    Всего несколько строк стали огромной пропастью между нею и любимым, и преодолеть эту пропасть было уже невозможно. Девушка забежала в комнату, из тумбочки достала деревянную шкатулку, открыла её и, положив в неё последнее послание, бросила в жарко затопленную печь, и уже вместе со святыми для девушки воспоминаниями, сгорали её надежды, её мечты, её первая любовь, а, может, и последняя.

***   После детдомовской семилетки девочки попали в ФЗУ. Выучившись на маляров-штукатуров, стали работать на стройке. Зарабатывая деньги, у них появилась возможность снять комнату у одной доброй старушки. Переселившись из общежития, подруги почувствовали домашний уют и тепло небольшого деревянного домика с русской печью. Временами девчонки вспоминали детский дом, соединивший их, таких не похожих друг на друга, ни по характеру, ни внешне.    ***    В раздумьях Ия не заметила, как прошла ночь. Она очнулась от скрипа половиц за дверью. Баба Дуня проснулась. Сейчас начнёт топить печь, копошиться, будить девчонок. К ним она относилась как к родным. Баловала блинчиками, сладкими пирожками, вареньем. Дожидалась с работы, порой ругала, когда подруги задерживались по каким-то причинам. Девушки не обижались на неё, понимая, что зла она им не желала, а поучала - так за дело.   Ия встала с постели, набросила висевший на спинке стула халат. Выйдя из комнаты, поздоровалась с бабулей, умылась. Одев «дежурную» фуфайку и обув валенки, на ходу одной рукой наматывая на себя платок, другой прихватив пустые вёдра в сенцах, едва не скатившись с запорошенного снегом крыльца, через нанесённые за ночь сугробы, стала пробираться к колодцу. Сегодня был её день натаскать воды в дом.    Ия пробиралась широкими шагами через сугробы, временами загребая снег в валенки, наскоро обутые на босую ногу. Кое-как добралась до колодца и, поочерёдно опуская вёдра в колодезную темноту, наполнила их, и глубже вдохнув морозного воздуха, взялась поудобнее за ручки вёдер, медленно, не торопясь, иногда теряя равновесие, по уже проторенным следам возвращалась к дому.    Баба Дуня широкой лопатой счищала снег с тропинки, тихо напевая какую-то песню. Завидев Ию она крикнула:   - Я давеча забыла, дочка... Там письмо, Зинка-почтальонша принесла, на кухонном столе лежит. Твой служака прислал, поди. - Увидев, что девушка ускорила шаг, что аж из вёдер вода стала выплескиваться, баба Дуня ей крикнула, - да не спеши ты, шалопутная. Поспеешь, не улетит же оно!

***    Ия вспомнила далекое детство. Ей пять лет. Отец прощается со всеми, его забирают на войну. Она у него на руках. Сашка с Борькой, её братья, обняв отца и уткнувшись в бушлат, не показывая слёз, прощаются, издавая  звук хлюпающих носов. Тётя Тоня, сестра отца, суетится, не сдерживая слёз, голосит, что-то бормочет и суёт отцу в руки свёрток:   - На, братка! В дороге пригодится. Там пирожки, сало.- Подойдя вплотную к Николаю, обняла, расцеловала его, кое-как проговаривая сквозь слёзы, тихо продолжала, - береги себя, Коля, а за детками я пригляжу.   Через четыре месяца на отца пришла похоронка. Ия помнит причитания тёти Тони, речитативом произносимые вместе с рыданиями:    - Ой, сироты вы мои, сироты! Что же нам делать-то? Как же кормить мне вас, во что одевать-обувать? За что ж вам такое-то, горемычные вы мои?   Ия не понимала, что происходит. Почему так громко плачет тётя? Подбегая то к старшему брату, то к среднему, спрашивала:   - Папа не вернётся, Борь? Его убили, Саш?    Братья молчали. Видя скорбь на их лицах, девочка заметила, что оба стали какими-то серьёзными, по-взрослому задумчивыми и немногословными.   Тётя Тоня была доброй женщиной, чистоплотной и хозяйственной. Похоронив ещё до войны своего больного туберкулёзом мужа, корила себя, что так и не решилась родить детей. Теперь же, оставшись вдовой и получив похоронку на единственного брата, она как могла поднимала троих его детей, восполняя упущенную возможность стать матерью.    Саше было 12 лет, Боре – 14, а Ие в сентябре надо было идти в первый класс.    Видимо, от горя, от тяжёлой жизни и безысходности, тётя Тоня стала чаще обычного «заглядывать в рюмку», постепенно спивалась, всё реже появлялась дома, а если приходила, то до безобразия пьяная. Она кричала, попрекала куском хлеба, иногда пускала в ход кулаки, и тогда подзатыльники доставались всем.   В сорок четвёртом Ию определили в детский дом. Достав старый отцовский чемодан, братья собрали вещи сестры, не забыв положить и любимое платье матери, которая умерла при родах младшенькой Ии, так и не приложив своё чадо к тёплой материнской груди. Провожали сестрёнку до самого детского дома. Сами мальчишки бросили школу и подрабатывали на железной дороге, разгружая вагоны с углем. В детдом братья наведывались редко    Вскоре в детский дом привели Веру. Её воспитывала бабушка, которая умерла в скором времени, получив похоронки на двух сыновей. Общее горе объединило девочек. Они не расставались ни на минуту. В классе сидели за одной партой, кровати их стояли рядом. Печали и радости переживали вместе, вместе ждали Ийкиных братьев, деля поровну принесённые гостинцы.    В конце 1944 года в детский дом из какого-то города, Ия не помнила его названия, привезли детей-инвалидов. Многие из них не могли ходить и передвигались ползком, делая при этом какие-то странные, приводившие в ужас, движения. Другие вовсе были уродцами, маленькими горбатыми карликами с большими головами, то внезапно начинающими кричать и плакать, а то смеяться истеричным смехом. Ие вначале страшно было смотреть на них, потом этот страх перешёл в жалость к этим беспомощным и никому ненужным деткам. Она брала на руки внезапно расплакавшегося малыша, успокаивала его. Тот, прижавшись к девочке, чувствовал её тепло, находил утешение, переставал плакать и тут же засыпал у неё на руках. Занимаясь малышами, Ия замечала, как они привязывались к ней и, завидев девочку, тянули руки, желая получить её ласку и участие. Когда ребятишек увозили, Ия не могла найти в себе силы выйти проводить их, не хотела, чтобы они видели её слёзы, так как малыши привыкли видеть девочку всегда доброй и весёлой. Глядя в окно, Ия видела, как их заносили в автобус. Они капризничали, не понимая, куда их увозят. Ия тоже не знала. Ей было очень больно расставаться с малышами. Она тихо плакала, не в силах сдержать слёз, кусала сжатый кулачок и не чувствовала боли. Вера стояла рядом, успокаивала, гладила её по спине,