Интересные истории

В октябре на объект привезли новое развлечение. Это была не горничная и не певица. 20-летняя Ксения Снегирёва была гордостью советского спорта, чемпионкой по художественной гимнастике. Девушка с фантастической пластикой, с лучистой улыбкой, чьи портреты ещё недавно украшали страницы журнала «Огонёк». Её привезли прямо с тренировочной базы под предлогом показательного выступления для узкого круга высшего руководства, курировавшего спорт. Ксения, воспитанная в духе железной спортивной дисциплины и слепой веры в партию, приехала в спортивном костюме с гербом СССР на груди...

Утром следующего дня Полину в общежитие не привели. Дежурный офицер МГБ, капитан Щербатых, человек с вечно холодным, не мигающим взглядом змеи, сухо объявил горничным: – Вихрева направлена в специальную закрытую консерваторию, режимный объект. Вопросы не задавать, вещи собрать и сдать на склад. Именно в этот день Зинаиде выпала смена убирать кабинет Чугунова. Полковник уехал на срочное совещание в Москву, на Лубянку. Кабинет был пуст. Зинаида, вооружившись влажной тряпкой, принялась протирать тяжёлый двухтумбовый стол зелёного сукна...

Зима 1948 года. Страна только-только начинает приходить в себя после страшной, опустошительной войны, перемоловшей миллионы судеб. В разрушенных деревнях бабы сами впрягаются в плуг вместо лошадей, хлеб пополам с лебедой ещё не забыт, а в крупных городах люди ютятся в промозглых сырых коммуналках, бережно штопая единственное суконное пальто на всю огромную семью. С высоких трибун, по радио из чёрных тарелок репродукторов, со страниц главной газеты «Правда» звучат пламенные речи. Голоса дикторов металлом...

Шушина положили у стены. Ряднов сел рядом, просто сел, не говорил ничего, только иногда поправлял бушлат на его ногах. Это правильно. Лучше молчание, только присутствие. Кровец достал флягу, отпил, протянул мне. Вода теплая, с привкусом пластика и хлорки, в декабре фляга нагревается от тела и вкус делается особый, армейский. Я отпил, вернул. — Слышь, — сказал Кровец тихо, — это кто был в подвале? — Не знаю, но он нам помог. Я не ответил. — Это странно, — сказал Кровец. — Мы там, а не тут, а этот — записку...

Есть вещи, которые не объяснишь человеку, не ходившему по минному полю. Не потому, что секрет. Не потому, что слов нет. Слова есть. Просто слово в этом случае ничего не весит. Говоришь «страх». Человек кивает, думает, что понял. Но он думает про экзамен, про начальника, про то, как опаздывал на поезд. Он не думает про 4 утра, декабрь, Грозный и про то, как снимаешь берцы посреди минного поля и надеваешь кеды. Советские. Два мяча. Размер 43. Подошва тонкая, как школьная тетрадка. Это не безумие, это метод...

Начальник согласился. Неохотно, но согласился. Чернов вернулся в Алушту. К роли Гринберга. На пятый день Фома прислал Косова. Тот привез задаток. Мешочек. Тяжелый. Чернов развязал. Золото, кольца, серьги, монеты, цепочки, крестики. На некоторых кольцах гравировка. Имена, даты. Чернов держал это золото в руках и чувствовал, как скулы каменеют. Это... С мертвых, с расстрелянных, с угнанных. Каждое кольцо — чья-то жизнь. Он убрал мешочек. Передал Косому сообщение для Фомы. Все в силе. Корабль ждет. Десять дней, как договаривались...

Май 44-го. Горная дорога между Алуштой и Судаком. Полуторка ползет по серпантину. В кузове двое: офицер комендатуры и связной с опечатанным портфелем. В кабине — водитель. Поворот. Еще один. Обрыв справа. Скала слева. Дорога узкая. Две колеи. Щебень из-под колес летит в пропасть. За третьим поворотом камни поперек дороги, крупные, свежие, только что скатили сверху. Водитель ударил по тормозам. Полуторка встала. Тишина. Цикады. Жара. Водитель открыл дверь, ступил на подножку. Выстрел. Сухой. Одиночный...

Теперь оставалось ждать. Если крот среди этих троих, он передаст информацию о новом эшелоне в ближайшие сутки–двое. Если немцы перехватят маршрут через Берёзовку, значит, это Мальцев. Через Ольховку — Белов. Через Сосновку — Потапов. Простая математика, которую Лагунов любил, но за этой простотой стояла нервная, изматывающая работа ожидания. Ожидание, в котором каждый час мог стать решающим. Параллельно Полякова продолжала мониторить немецкие частоты. Пост перехвата работал в усиленном режиме. Вместо двух радистов — четверо...

Лето1944-го было летом надежды. Впервые за три года войны стратегическая инициатива принадлежала Красной Армии безраздельно. 23 июня началась операция «Багратион» – удар по группе армий «Центр», который должен был сломать хребет немецкой обороны в Белоруссии. Масштаб операции был беспрецедентным. Четыре фронта, полтора миллиона солдат, тысячи танков и самолётов. Секретность абсолютная. Даже командиры дивизий до последнего не знали точных сроков и направлений ударов. К середине июля «Багратион» набирал обороты...

Когда между нами осталось метров пять, я шагнул из ниши. Рука на рот, другая на затылок. Челюсть заблокирована, голова зафиксирована, корпус прижат. Он дернулся, но весил на двадцать кило меньше, и все его движения были движениями человека, который никогда не дрался по-настоящему. Клубные толкания, удары по тем, кто не может ответить, — это не драка. А сейчас его держал человек, который ломал людей в другой жизни. Я дернул его назад, в нишу. Он попытался крикнуть, ладонь не пустила. Попытался укусить, перчатка не дала, кожа толстая, тактическая...

Все началось с обычного рабочего дня. Со шпателя, раствора и звонка жены. Шпатель скреб по стене ровными полосами, штукатурка ложилась как надо: без пузырей, без провалов. Я работал на объекте с утра. Квартира на третьем этаже, старый фонд. Стены кривые, трубы ржавые, потолки три с лишним метра. Такие дома строили, когда еще не экономили на всем. Бригада возилась в соседних комнатах. Кто-то долбил перфоратором, кто-то матерился на кривые стояки. Обычный день. Руки в растворе, радио бубнит, запах цемента и сигарет...

Касьянов молчал, отпираться было бессмысленно. — Ты не Куприянов, — продолжал третий. — Куприянов был ниже ростом, и у него не было такого шрама. Он указал на шею Касьянова. Тонкий белый рубец, след от осколка. Касьянов получил его под Берлином. Этот шрам — сорок пятый год, берлинская операция. Куприянов погиб в сорок четвёртом, он не мог быть под Берлином. Касьянов понял: его раскрыли. Он оценил расклад. Трое в комнате, минимум один за дверью. Оружия при нём нет, обыскали на входе. Шансов почти не было, но «почти» не значит «совсем»...