в Избушке • читай сердцем

Олеся сидела на балконе, где утром свет падал на горы и море, и вдруг мир раскололся пополам заново — но уже по-другому. Смерть матери пришла как обвальный страх и как пустота одновременно. Всё, что было до этого — ультиматумы, упрёки, ночи у постели, — теперь смешалось с невозможностью вернуться и всё исправить. Она переживала это так, как переживают всё самое живое: в теле — тяжесть в груди, будто кто-то положил камень; в голове — бесконечное «если бы», мелькающее миллисекундами: «если бы я не...

Слова матери врезались в Олесю, как осколки стекла. Смешать с говном... — эхом отдавалось в голове. Как же это возможно? Неужели вся её жизнь, все жертвы, все годы, отданные матери, ничего не значили? Неужели это и есть благодарность за бессонные ночи, за отказ от собственных мечтаний, за попытки угадать каждое мамино желание? Внутри Олеси разрасталась ледяная пустота. Она, действительно, заслужила такое? Разве для матери она всего лишь инструмент, способ заполнить собственную жизнь, а не любимая дочь? Боль обжигала горло, сдавливала грудь, отдавалась тупой пульсацией в висках...

«Когда у меня начались панические атаки, я была растеряна, напугана до глубины души. Казалось, каждый приступ — это предвестник конца, сердце выпрыгивает из груди, лёгкие отказываются вдыхать воздух, и земля уходит из-под ног. В полном отчаянии я вызвала скорую, предполагая, что умираю от сердечного приступа. Фельдшер, бросив на меня спокойный, всевидящий взгляд, сходу произнес: «Психолог поможет, это всё в голове, ошибка мозга. С сердцем всё в порядке.». Его слова были холодны и рассудительны, но даже тогда, на грани коллапса, я не собиралась идти к психологу...

Прошло ещё некоторое время, прежде чем Олеся решилась поехать к маме. Обещание висело в воздухе невыполненным, и ей очень хотелось быть рядом какое-то время — просто поддержать, поговорить, помолчать. Но самое главное, Олесе было крайне важно, ей было жизненно необходимо, обозначить маме свою позицию — её переезда не будет, и задача Ольги Константиновны восстановиться, вернуться к обычной жизни. Они сидели на кухне, пили чай, и сначала разговаривали долго, об обычных вещах, общими фразами, как будто обходя минное поле...

Не все одобрили эту идею с сиделкой. Кто‑то был предельно откровенен в своём осуждении: «Как можно нанимать сиделку при живых детях! Стыдно!». Но при этом ни своей помощи, ни разумной альтернативы не предлагал — только укоры. Поэтому Олеся с братом взяли всё в свои руки и занялись делом. Брат приехал к маме — её как раз выписали из больницы, а Олеся узнавала всё издалека: звонила, договаривалась, пересылала документы, передавала брату информацию. По телефону мама казалась спокойной, будто понимала, что всё делается для её блага, в надежде на её скорое восстановление...

Олеся выключила вебинар и сначала не почувствовала ничего особенного — только тонкую, едва уловимую вибрацию внутри, как будто в груди что-то тихо выровнялось. Это было не торжество, а маленькое, устойчивое ощущение права на выбор: право не ставить всю жизнь на паузу, право быть уставшей, обессиленной и при этом оставаться человеком со своими желаниями. Это ощущение было новым и хрупким, как подрастающий побег — его хотелось защитить. Олеся почувствовала, как в животе снова образуется узел — привычный, словно запрограммированный страх: «они будут против, они не поймут, тебя обвинят». Сердце сжалось;...

Олеся брела по заснеженным улицам. Скрип снега под ногами отдавался в душе глухим эхом её собственных невысказанных криков. Холод пробирал до костей, но он был ничто по сравнению с внутренним морозом безысходности. Мысли, как дикие звери, грызли её изнутри, когда вдруг, среди этой снежной пелены и внутренней смуты, вспыхнула искра воспоминания. Вебинар. Она смотрела его когда-то. Года три назад. Словно сквозь туман, проступили лица: мать и дочь, ведущие ту давнюю беседу. Олеся не помнила деталей,...

Следом за горьким осознанием беспомощности пришёл новый шквал — на этот раз извне. Телефон разрывался. Звонили тёти, дяди, даже дальние родственники, давно не вспоминавшие о существовании Олеси. Но они не спрашивали, приедет ли она к маме, чтобы помочь. Они спрашивали: «Когда ты приедешь? Завтра? Послезавтра?». Это безапелляционное «когда» давило, как пресс, но оставляло лишь один возможный ответ, который все уже знали. Любые попытки Олеси объяснить свою усталость, обозначить нежелание, хоть шёпотом намекнуть на отказ, натыкались на глухую стену...

Брат уговорил маму поехать в больницу. Слабая надежда, как будто кто‑то вытянул нитку из бесконечного клубка тревог. Операция оказалась сложной — ещё одна в длинной череде, счёт которых Олеся давно потеряла. Сколько их было за последние годы — три, четыре, шесть? Она сбилась со счёта, как человек, который перестал считать шаги в вечном подъёме. Мама очень ослаблена. Тело её стало хрупким, как старое фарфоровое блюдо, которое любой неверный жест может расколоть. Почти без сил. Одна дома она физически не справится: нужны уход, забота, постоянное наблюдение...

Эти семь дней тянулись вечность; уже на третий день время стало растягиваться, как тонкая пленка, через которую боль просвечивала в трещинах. Олеся переживала. Нет — она не просто переживала. Она жила в постоянном, почти физическом страхе за маму: этот страх жёг изнутри, он был как горячая ржавчина, впивающаяся в каждый вдох. Противоречивые чувства рвали сердце на части. В голове туманом шёл один и тот же кошмар: «А вдруг она не позвонит в скорую? А вдруг уже упала в кухне…». Телефон становился приговором и спасением одновременно...

Предыдущая глава: читать Мы шли по набережной и, казалось, каждый думает о своём. Мне понравилась позиция Аси в вопросе гуру. Это впечатлило меня, но спокойствия, к сожалению, не добавило. На что же опираться? Во что верить? Я не искал Бога среди людей, и всё же мысль о том, что кто-то постиг некую истину, а я с этим кем-то могу встретиться, придавала мне сил. И теперь я чувствовал растерянность. Что ж, должно быть, это к лучшему. Значит идём дальше: вперёд и только вперёд. — Во что ты веришь, Ася? — спросил я и, испугавшись от неё уточнения, зачем-то пожал плечами...

— Смотрю я на тебя, Ася, и думается мне, что ты живёшь не умом, как мы, обычные люди, а будто вне всего. Не злишься, всегда знаешь, как поступить правильно, при этом тебе не свойственны страхи и ограничения. — я наблюдал на её реакцией, думал заметить что-то эдакое, но Ася оставалась спокойной, — Может быть ты из просветлённых? Я просветлённых не встречал, но мне кажется, именно так они и выглядят, как ты. Ася слегка скривила губы, как делают, когда говорят без слов «не знаю», потом задумчиво наклонила голову, посмотрела на небо и опустила глаза вниз...