Авторские рассказы Ульяны Волковой

Антон метнул в неё тяжёлый взгляд, как будто это она только что швырнула на пол детскую медаль, а не он. На паркете лежал маленький золотистый кругляш — шоколад в помятой фольге. Рядом тихо всхлипывала Катя, прижимая к груди дрожащими пальчиками юбку своего выпускного платьица. У Насти будто что‑то щёлкнуло внутри: ярость, стыд, вина, привычка терпеть — всё смешалось в одну горячую волну. И тут она ясно поняла: если сейчас промолчит, дальше будет только хуже. «И тут я понял, как ошибался…» — когда‑то...

— Моих денег вы не получите! — мой голос дрожал, но в нём звенела сталь, о существовании которой я даже не подозревала. — И чтобы завтра утром духу вашего здесь не было! Я стояла посреди собственной кухни, тяжело дыша. В воздухе всё ещё пахло запечённой курицей и невыносимым, удушливым предательством. Мой муж, человек, с которым я делила постель и мечты последние десять лет, трусливо прятал глаза, пока его мать недовольно поджимала губы. В тот миг стеклянный купол моих иллюзий о счастливой семье разлетелся вдребезги, больно раня осколками душу...

— Лена, это не я. Клянусь. Я не знала. Я нашла эту коробку случайно, месяц назад. Хотела тебе сказать, но испугалась. Я никогда не верила — ни в знаки, ни в «послания», ни в тонкую грань между мирами, о которой так любят говорить на кухне за чаем. Жизнь давно научила меня искать рациональное там, где другие видят мистику. Наверное, именно поэтому, когда это случилось, я оказалась совершенно не готова. Стрелки настенных часов стояли на 22:22. В кухне пахло горячим бульоном и осенью — той сырой, промозглой осенью, которая лезет в щели рам и заставляет кутаться в кофты...

Есть моменты в жизни, которые не приходят с грохотом и молнией. Они подкрадываются тихо — скрипом половицы, приглушённым голосом за закрытой дверью, паузой там, где её не должно быть. И именно в этой тишине рушится что-то внутри тебя — аккуратно, почти без шума, как падает карточный домик, который ты строил годами. Мне было четырнадцать, когда я услышала то, что не предназначалось для моих ушей. И мне понадобилось ещё десять лет, чтобы до конца понять: именно та ночь сделала меня взрослой. Не выпускной...

Ее лицо пошло красными пятнами, а голос срывался на визг. Я стояла на пороге своей квартиры, чувствуя, как холодный сквозняк с лестничной клетки холодит босые ноги. В другой ситуации я бы расплакалась или начала оправдываться. Но сейчас внутри была только звенящая, кристальная пустота. И невероятное облегчение. — Спасибо за напутствие, Светлана Петровна, — совершенно спокойно ответила я. — Забирайте своего сына и катитесь отсюда. Нечего соседей пугать с утра пораньше. Я шагнула назад и с наслаждением захлопнула тяжелую металлическую дверь прямо перед их лицами...

Суп плескался по полу ещё несколько секунд после удара — горячий, ароматный, который я варила больше часа. Красновато-оранжевые лужи расползались по плиточным швам, куски картошки застыли у ножки стола, ломоть хлеба лежал срезом вниз, впитывая всё это унижение. Я стояла и смотрела. Не двигалась. Не дышала. Будто если не двигаться — можно притвориться, что этого не происходит. А свекровь всё говорила. Я не слышала слов. Вернее, слышала — но они проходили сквозь меня, как вода сквозь решето. Что-то про «приютила», что-то про «нос задираешь», что-то про «с пола облизывает»...

Говорят, предчувствие — это голос тела, который умнее разума. В то утро моё тело кричало. А я не слушала. Я складывала его футболки аккуратными стопками — так, как он любил. Сначала белые, потом серые, потом синяя в полоску, которую он надевал на важные переговоры. Десять лет я знала наизусть каждую вещь в его гардеробе, каждую привычку, каждый запах. Мне казалось, что я знаю его насквозь. Я ошибалась. Упаковка контрацептивов лежала под стопкой носков. Маленькая. Аккуратная. Совершенно чужеродная в нашем доме...

Он стоял в центре гостиной — уверенный, с лёгкой улыбкой победителя — и произносил слова, которые должны были её раздавить. — Твоя мать переписала завещание на меня. Тебе — ничего. Пролетела, как фанера над Парижем. Думаю, ты уже догадалась. Продолжать наш брак я не намерен... Дарья смотрела на него. Он ждал. Он очень хотел увидеть её лицо — растерянное, разбитое, мокрое от слёз. Ведь именно так всё это должно было выглядеть в его голове, когда он неделями прокручивал этот разговор, оттачивая каждое слово...

Солнечный свет бил в незнакомое окно с такой жестокой яркостью, словно специально хотел добить. Я лежала на белоснежных простынях — слишком мягких, слишком дорогих, чтобы быть моими — и первые секунды просто смотрела в потолок. Высокий. Лепнина по краям. Не мой потолок. Не моя квартира. Голова раскалывалась с правого виска, во рту было кисло и горько одновременно, а всё тело ныло так, будто меня несколько часов кидало в барабане стиральной машины. Я медленно, очень медленно повернула голову влево...

На площадке было душно, как в старом шкафу: подъездный запах мокрой штукатурки, кошачьей еды и чьих-то вчерашних сигарет въедался в волосы. Ключ в замке провернулся мягко — слишком мягко для дома, где тебя ждут. И в эту секунду мне стало не по себе, будто я открываю не свою дверь, а дверь в чужую жизнь. Из квартиры тянуло горячим укропом, лавровым листом и чем-то мучным — как будто на плите кипел суп, а рядом уже успели подрумянить лук. Я постояла на пороге, не снимая обуви. Сумка резала плечо, пальцы ныли после смены, но тело упёрлось: дальше — только если сможешь...

Я замерла у двери, не веря своим глазам. На пороге стояла она - женщина, которую мой муж не видел десять лет. Свекровь. А рядом - её дочь с двумя сорванцами, которые уже носились по квартире, снося всё на своём пути. И тут она произнесла: «Давай сюда ключи от дачи. Моя доченька с детками там отдохнёт». Я поняла - это только начало. Когда я познакомилась с Антоном на курсах английского, я и представить не могла, какие тайны хранит этот обаятельный преподаватель с искренней улыбкой. Он сразу выделялся...

Я открыла глаза и первым делом почувствовала запах — смесь сырости, табачного дыма и чего-то кислого, будто забродившего. Голова раскалывалась. Я попыталась пошевелиться, но тело не слушалось, будто все мышцы превратились в вату. Потолок надо мной был серым, с желтыми разводами от протечек. Где-то в углу шуршало — мышь или крыса, не разберешь. И тут я поняла: я понятия не имею, где нахожусь. Паника накрыла волной. Я попыталась сесть, но снова упала на подушку (впрочем, это была скорее тряпка, сбитая в ком)...