Алик Бездумный

Маленькая Элла всегда любила шуршать по шкафам, заглядывать в самые пыльные закоулки дома и вообще всюду совать свой маленький задорный нос. Для нее все было тайной: скрипучие половицы, запертый зачем-то, чердак и, конечно, подвал. Родители по мере сил и свободного времени пытались оградить ее от этого, но как можно оградить маленького ребенка от дивного нового мира? Чем больше ей запрещали, тем сильнее её тянуло туда. Однажды, когда родители уехали в город, Элла решила, что настал её шанс. Подвал был тёмным и пах сыростью. Старый фонарик боролся с тьмой, освещая старые ящики со всяким хламом, старые деревянные полки, на которых стояли жестяные банки с краской, старая мебель, накрытая рваной ветошью. В углу она заметила что-то блестящее, её сердце заколотилось, а вдруг там что интересное? Она подошла ближе. Это была кукла. Не большая, размером чуть больше новорожденного ребенка, с фарфоровым лицом и стеклянными глазами, которые блестели в свете фонарика. Её платье было старым и потрёпанным, но на удивление чистым, будто кто-то недавно его стирал и постоянно штопал. Элла взяла куклу в руки, она была холодной, как лёд, но девочка почувствовала странное тепло, исходящее изнутри. Кукла казалась почти живой. Девочка принесла её наверх и назвала Молли. Какое-то время всё было хорошо. Молли стояла в углу комнаты, её стеклянные глаза смотрели в пустоту. Но потом начались странности. Элла начала замечать, что кукла двигается, когда её никто не видит. Однажды утром она нашла Молли сидящей на стуле, хотя накануне оставила её стоять. Другой раз она увидела, как кукла повернула голову, когда Элла выходила из комнаты. Родители заметили, что Элла стала замыкаться в себе. Она часто разговаривала сама с собой, а когда они спрашивали, с кем она говорит, девочка отвечала: "С Молли". Однажды ночью мать услышала, как Элла смеётся в своей комнате. Она заглянула внутрь и увидела, что девочка спит, а кукла сидит на кровати, её голова наклонена, будто она наблюдает за Эллой. На следующее утро родители решили избавиться от куклы. Они взяли её и отнесли в подвал, заперли в старом сундуке и пообещали друг другу никогда больше не открывать его. Но вечером они нашли Эллу спящей в подвале, а куклу — в её кровати. Её стеклянные глаза блестели, а на фарфоровом лице была странная улыбка. Отец, не в силах больше это терпеть, схватил куклу и бросил её в камин. Пламя словно обтекало куклу, не касаясь. Одновременно с эти раздался громкий крик Элли, ее одежда стала дымиться, а на коже стали появляться ожоги. Мама девочки отреагировала мгновенно и выхватила куклу из камина. К ее удивлению, кукла не обожгла ее руки, она была холодная. Элли же удивленно замолчала, ее ожоги пропали и только дымящееся платье подтверждало, что происходящее реально. И тут Молли начала смеяться. Её голос был высоким и пронзительным, как у ребёнка, но в нём слышались нотки чего-то истерического и злого. Родители в ужасе наблюдали, как кукла повернула голову к девочке и смотрела на нее горячими, как уголь глазами. — Вы не можете избавиться от меня, — прошептала кукла. —Теперь я ваша дочь. Внезапно во всем доме погас свет. Пламя камина погасло, оставив лишь тлеющие угольки. Отец с криками стал искать хоть какой-нибудь источник света, у камина он нащупал длинные спички для розжига. Пламя тускло озарило комнату. Родители смотрели на Элли. Она сидела на кровати, её глаза были пустыми, а в руках она держала куклу. Но теперь это была не Молли. Это была кукла, которая выглядела точь-в-точь как Элла. Её лицо было точной копией лица девочки, а стеклянные глаза смотрели прямо на родителей. — Элла? — позвала мать, но девочка не ответила. Вместо этого кукла повернула голову и улыбнулась.

Дети всегда чувствовали это. Они знали, что темнота — это не просто отсутствие света. Это что-то живое, пугающее. Они включали свет в комнатах, даже если это было днем, и никогда не заглядывали под кровать перед сном. Они знали, что там что-то есть. Что-то, что смотрит на них. Взрослые, конечно, смеялись над этим. Они говорили, что это просто фантазии, нужно меньше смотреть по телевизору ужастики. Но они лгали. Они знали, что темнота — это не просто пустота, просто научились игнорировать этот страх. Они научились не смотреть в углы комнат, не замечать, как тени двигаются, когда никто не смотрит. Они научились жить с этим, потому что у них не было выбора. Но иногда темнота напоминала о себе. Маленькая Лиза всегда боялась темноты. Ее родители, как и все взрослые самоуверенно говорили бояться нечего, что негоже такой большой девочке бояться и бегать к ним спать. Лиза слушала их взрослые размышления и от них ей становилось еще страшнее, она знала точно, что они ошибаются. Она чувствовала, как темнота смотрит на нее, как она шепчет что-то, чего она не может понять. Она всегда скорее бежала к выключателю, чтобы скорее включить свет и не оставаться одной в темноте. Вечером, когда родители ушли в гости, оставив ее с няней, Лиза уютно устроилась у себя в комнате, напрочь забыв о своем страхе. Она играла с куклами в своей комнате, устроив чаепитие. Няня, молодая девушка по имени Анна, сидела в гостиной и смотрела телевизор. Во время светской болтовни с куклами девочка почувствовала как ее руки похолодели, по коже поползли противные мурашки. Она словно услышала дыхание из большого деревянного шкафа в своей комнате. Лиза пулей вылетела из комнаты и бросилась в объятия няни, рыдая попросив ее проверить шкаф в ее комнате. Анна сперва немало испугалась, но потом засмеялась и согласилась. — Ничего там нет, — сказала она, открывая шкаф. — Видишь? Просто твои игрушки. Но Лиза видела, как тени в углу комнаты шевельнулись. Она видела, как что-то мелькнуло в зеркале, но когда она обернулась, там никого не было. Она хотела сказать Анне, но та уже вернулась в гостиную. Лиза почти успокоилась, легла в кровать и натянула одеяло до подбородка. Она включила ночник, но его свет казался слишком слабым, чтобы прогнать темноту. Она закрыла глаза и попыталась уснуть, но через некоторое время услышала звук. Это был тихий, едва уловимый звук, как будто кто-то царапал стену. Она открыла глаза и увидела, что ночник погас. Комната была погружена в полную темноту. Она хотела закричать, но голос застрял у нее в горле. Она чувствовала, как что-то движется в комнате. Что-то большое, древнее, что-то, что не должно было быть здесь. Она услышала шепот. Слова были непонятны, но они вызывали у нее чувство глубокого, животного ужаса. Она почувствовала, как что-то коснулось ее ноги, и закричала. Анна вбежала в комнату и включила свет. Постель была разбросана по комнате, шкаф и окно раскрыты настежь. Комната была пуста.

Марк всегда думал что всякие психологические болячки это что то из кино. Он работал бухгалтером, жил в небольшой квартире на окраине города и часто мечтал. Жизнь его была рутиной и как не странно он предпочитал, чтобы так и оставалось. Но все изменилось в ту ночь, когда он впервые увидел Ее. Сначала это был просто сон. Он стоял в бесконечном коридоре, стены которого были покрыты черными, пульсирующими жилами. В конце коридора он увидел фигуру — высокую, худую, с длинными, как паутина, волосами. Она не двигалась, но Марк чувствовал, что она смотрит на него, даже без глаз. Он попытался проснуться, но не смог. Проснулся он только утром, в холодном поту, с ощущением, что что-то не так. На следующий день он заметил, что мир вокруг него стал... другим. Тени казались слишком густыми, звуки — приглушенными, как будто он все еще спал. Он пытался убедить себя, что это просто последствия плохого сна, но вечером, когда он лег спать, сон повторился. Тот же коридор. Та же фигура. Но на этот раз она была ближе. С каждым днем сны становились все ярче, а реальность — все более размытой. Марк начал замечать, что вещи в его квартире двигаются, когда он на них не смотрит. Кофе в его кружке остывал за секунды, хотя он только что налил его. Зеркала показывали не его отражение, а ту самую фигуру из сна. Он начал слышать шепот, который доносился из ниоткуда. Слова были непонятны, но они вызывали у него чувство глубокого, животного ужаса. Однажды утром он проснулся и увидел, что его рука покрыта странными символами, которые он не мог прочитать. Они светились слабым, зловещим светом. Он попытался стереть их, но они не исчезали. В тот же день он заметил, что люди вокруг него начали вести себя странно. Они смотрели на него пустыми глазами, их лица искажались, когда они думали, что он не видит. Он слышал, как они шептали его имя, но когда он оборачивался, они делали вид, что ничего не происходит. Сны становились все более реальными. Теперь он не просто видел коридор — он чувствовал его. Пол был липким, как будто покрыт кровью, а воздух был густым и тяжелым, как будто он дышал не воздухом, а чем-то другим. Фигура в конце коридора становилась все ближе. Теперь он мог разглядеть ее черты — длинные, тонкие пальцы, которые заканчивались когтями, кожу, покрытую шрамами, которые двигались, как будто были живыми. И самое страшное — он начал понимать, что она знает его. Она знала его страхи, его тайны, его самые темные мысли. Однажды ночью он проснулся от того, что кто-то шептал его имя прямо в ухо. Он открыл глаза и увидел, что фигура из сна стоит у его кровати. Ее лицо было всего в нескольких сантиметрах от его лица. Он хотел закричать, но не смог. Она протянула руку и коснулась его лба. В этот момент он почувствовал, как его разум разрывается на части. На следующий день он не смог проснуться. Он был в коридоре, но теперь он понимал, что это не сон. Это было что-то другое. Коридор был бесконечным, и он знал, что никогда не найдет выхода. Фигура шла за ним, всегда на расстоянии, но всегда рядом. Он чувствовал, как его разум медленно распадается, как будто его поглощает что-то древнее и бесконечно голодное. Иногда, в редкие моменты ясности, он понимал, что все еще лежит в своей кровати. Он чувствовал, как его тело медленно умирает, но он не может проснуться. Он слышал, как врачи говорят, что он в коме, но он знал, что это не кома. Это было что-то хуже. Что-то, что забрало его разум и не собиралось отпускать. И тогда он понял самое страшное: она не просто преследовала его. Она была им. Она была частью его, его страхами, его кошмарами, его самой темной стороной. И теперь она взяла контроль. Марк больше не пытался проснуться. Он знал, что это бесполезно. Он был в ловушке, и единственное, что ему оставалось, — это идти по бесконечному коридору, слушая шепот, который становился все громче и громче. И где-то в глубине своего разума он знал, что это только начало.

Бабушка Эмили была искренне доброй, любящей жить жизнь женщиной, какую только можно представить. Её дом всегда был всегда был громким: котики, которых она подобрала на улице, запах свежей выпечки, разносившийся из кухни, и её тёплая улыбка, которая могла растопить любое сердце. Эмили обожала свою бабушку, чувствовала себя в безопасности и комфорте. Бабушка пекла для неё пироги, рассказывала сказки и всегда знала, как утешить. Когда бабушка умерла, Эмили почувствовала, что мир стал чуточку темнее. Дом бабушки достался ей в наследство. Эмили решила переехать туда, чтобы последний раз увидеть близкий сердцу дом, пересмотреть старые фотоальбомы, да и вообще привести дом в порядок перед продажей. Но с самого приезда она почувствовала, что что-то не так. Коты, которые раньше заполняли дом, исчезли. Вместо них остались только пустые миски и следы когтей на дверных косяках. Атмосфера в доме стала тяжёлой, стены давили на нее, а картины словно смотрели на нее. Воздух в доме словно был наэлектризован напряжением, привычная ранее обстановка стала для Эмили чужой. Она словно попала сюда впервые.... И было зеркало. Огромное, в резной деревянной раме, оно висело в гостиной, сразу заставляя обратить на себя внимание. Эмили помнила его с детства, но тогда оно казалось просто старым и пыльным. Тем более что бабушка всегда накидывала на него плотное покрывало. Теперь же оно было открытым и притягивало её взгляд. Когда она смотрела в него, ей казалось, что её отражение двигается с запозданием, медленнее чем она сама. Иногда она ловила себя на мысли, что её отражение повторяет за ней все движения, но словно нарочито делает это небрежно с какой то издевкой. Однажды ночью она проснулась от звука. Тихий стук, как будто кто-то постучал по стеклу изнутри. Она села на угол кровати и увидела, что её отражение в зеркале стоит, хотя она сама сидела. Оно смотрело на неё, улыбаясь, и шептало: — Теперь ты наша. Эмили вскрикнула и выбежала из комнаты. В голове бил фонтан из мыслей, каждая частица ее мозга кричала, что так не бывает, что это не возможно. Она пыталась себя ущипнуть в надежде что это лишь дурной кошмар. Паника прекратилась так же внезапно, как и началась, но сознание наоборот стало туманным. Эмили проснулась в своей постели. Она подошла к зеркалу, долго смотрела в него и думала, что стоит дойти до доктора и возможно начинать пить успокоительное. Мозг как мог старался забыть то что произошло и постепенно Эмили в это поверила. Все стало на свои места, зеркало это просто зеркало, а ночной кошмар это просто сон. Чтобы хоть как то разогнать дурные мысли и развеять ночной кошмар, Эмили во всю стала работать. Протирала пыль, перебирала старые вещи, время от времени предаваясь детским воспоминаниям и ностальгии по былым дням с бабушкой. Постепенно добралась она и до чердака. В старом сундуке на чердаке она нашла дневник бабушки. Большинство страниц были заполнены рецептами пирогов и записями о котах, но одна страница выделялась. На ней было написано всего несколько строк, но они заставили её кровь похолодеть: "Они за стеклом. Они ждут. Они всегда ждут. Я пыталась защитить тебя, но это неотвратимо. Они заберут тебя, как забрали меня. Прости меня, Эмили. Я не хотела, чтобы ты знала". Эмили почувствовала, как её сердце бешено заколотилось. Она хотела убежать, но что-то удерживало её в доме. Вечером она снова услышала шёпот. На этот раз он доносился из зеркала. Она подошла ближе и увидела, как её отражение медленно поднимает руку и касается стекла. Эмили почувствовала, как холод проникает в её пальцы, когда она тоже протянула руку. Их пальцы встретились, и стекло исчезло. Она оказалась в комнате, которая была точной копией её гостиной, но всё здесь было искажено. Стены покрыты странными узорами, свет — тусклым и мерцающим. Перед ней стояла её бабушка, но это была не та милая старушка, которую она помнила. Её глаза горели, а голос звучал, как эхо из глубины. — Они за стеклом, — сказала бабушка. — Они всегда были здесь. Они выбирают нас, потому что мы — их кровь. Ты не можешь убежать. Это неотвратимо.

Антикварный рынок был переполнен людьми, но Марк сразу заметил его. Старый фотоаппарат, лежащий на столе среди кучи ненужного хлама, будто звал его. Корпус был потёртым, кожаная обшивка потрескалась от времени, но объектив блестел, как новый. Продавец, пожилой мужчина с пронзительным взглядом, сказал, что это раритетная модель 50-х годов. — Сколько? — спросил Марк, уже чувствуя, как в руках фотоаппарат будто пульсирует. — Берите даром, — ответил продавец, улыбаясь странной улыбкой. — Он сам выберет, кому принадлежать. Марк не придал значения этим словам. Он любил всё старинное, а этот фотоаппарат казался ему настоящей находкой. Дома он сразу же вставил плёнку и начал экспериментировать. Первые снимки были обычными: его кошка, вид из окна, чашка кофе на столе. Но когда он проявил плёнку, что-то было не так. На фотографии кошки в углу комнаты виднелась тень, которой не было в реальности. На снимке с окном в отражении стекла стояла фигура, смотрящая прямо на него. А на фото с чашкой кофе на столе лежала рука, будто кто-то протянул её из-за кадра. Марк списал всё на дефекты плёнки или свою усталость. Но на следующий день он сделал ещё несколько снимков. На этот раз он фотографировал свою жену, Лизу, которая читала книгу на диване. Когда он проявил фотографию, его кровь застыла в жилах. На снимке Лиза сидела в той же позе, но её глаза были закрыты, а на шее виднелись тёмные следы, будто от пальцев. — Это шутка? — спросил он у Лизы, показывая ей фотографию. Она посмотрела на снимок и побледнела. — Марк, это не смешно. Кто это сделал? Он не смог ответить. Вечером он снова взял фотоаппарат в руки, но на этот раз решил сфотографировать себя. Он поставил камеру на треногу, настроил таймер и встал перед объективом. Щелчок затвора прозвучал, как выстрел. Когда он проявил снимок, его руки задрожали. На фотографии он стоял в той же позе, но его лицо было искажено гримасой ужаса, а за его спиной виднелась фигура в чёрном, с протянутыми руками, будто готовясь схватить его. Марк решил избавиться от фотоаппарата. Он отнёс его в гараж, завернул в старую газету и спрятал на верхней полке. Но ночью он проснулся от странного звука. Щелчок. Щелчок. Щелчок. Звук доносился из гаража. Он спустился вниз, взяв с собой фонарик. Гараж был пуст, но фотоаппарат лежал на полу, будто кто-то его выронил. На плёнке, торчащей из него, был новый снимок. Марк не хотел смотреть, но что-то заставило его проявить фотографию. На снимке была его спальня. Он сам лежал в кровати, а над ним нависала та самая фигура в чёрном, её рука касалась его лица. Он бросил фотоаппарат в мусорный бак на улице, но на следующее утро он снова лежал на кухонном столе. Лиза сказала, что нашла его у двери. Марк решил уничтожить его. Он взял молоток и ударил по объективу, но тот остался невредимым. Тогда он отнёс фотоаппарат к реке и бросил в воду. Он смотрел, как течение уносит его, и почувствовал облегчение. Но вечером, когда он лёг спать, он услышал знакомый звук. Щелчок. Щелчок. Щелчок. Он открыл глаза и увидел фотоаппарат на тумбочке рядом с кроватью. Объектив был направлен на него. Он хотел закричать, но не смог. Его тело будто парализовало. На следующее утро Лиза нашла его лежащим на полу. Он был без сознания, а в руке он сжимал фотографию. На снимке он стоял на краю крыши, а за его спиной была всё та же фигура в чёрном, толкающая его вниз. Марк так и не пришёл в себя. Лиза решила избавиться от фотоаппарата, но когда она взяла его в руки, она услышала тихий шёпот: — Ты следующая.

Кровавый джаз Дым сигарет висел в воздухе, смешиваясь с запахом дешевого виски и пота. Джаз-клуб «Лунный свет» был местом, где время остановилось. Здесь играли старые мелодии, а люди приходили, чтобы забыть о своих проблемах. Но в эту ночь что-то пошло не так. Я сидел за столиком в углу, наблюдая за сценой. На ней стоял трубач, Майлз Картер, лучший музыкант в городе. Его музыка была полна боли, как будто он играл свою душу. Рядом со мной сидела Эвелин, певица с голосом, который мог растрогать даже камень. Но в ее глазах читался страх. Она знала что-то, но молчала. — Ты слышал? — спросила она, глядя на меня своими большими глазами. — Он играет ту же мелодию, что и в ту ночь. Я кивнул. Я слышал. Эта мелодия преследовала меня с тех пор, как нашли тело саксофониста неделю назад. Его убили здесь же, в клубе, а на стене написали кровью: "Музыка должна умереть". Внезапно музыка оборвалась. Майлз упал на сцену, держась за грудь. Кровь сочилась сквозь его пальцы. В зале началась паника. Я бросился к нему, но было уже поздно. Он смотрел на меня, его губы шевелились, но звука не было. Только последний вздох. — Он знал слишком много, — прошептала Эвелин, стоя рядом со мной. Ее голос дрожал. Я осмотрел сцену. На полу лежала записка: "Следующий — ты". Я почувствовал холод в спине. Кто-то играл с нами, и правила этой игры были неизвестны. — Мы должны уйти, — сказал я, хватая Эвелин за руку. — Сейчас. Но она вырвалась. — Нет! Я не могу... Я не могу снова убежать. Я посмотрел на нее. Ее глаза были полны отчаяния. Она была готова на все, чтобы скрыть правду, даже если это стоило ей жизни. И я понял, что она знает больше, чем говорит. Мы вышли на улицу. Дождь лил как из ведра. Рекс, моя немецкая овчарка, ждал меня у машины. Он зарычал, увидев Эвелин. Она посмотрела на него, и в ее глазах мелькнуло что-то странное. — Ты не сказал мне, что у тебя есть собака, — сказала она. — Он мой напарник, — ответил я. — Единственный, кому я могу доверять. Мы сели в машину. Я завел мотор, но не смог тронуться с места. В зеркале заднего вида я увидел фигуру в плаще, стоящую под фонарем. Он смотрел на нас, его лицо скрыто в тени. — Кто это? — спросила Эвелин. — Не знаю, — ответил я. — Но он знает, что мы здесь. Мы поехали. Дождь стучал по крыше, как барабанная дробь. Эвелин молчала, но я чувствовал, что она что-то скрывает. Рекс сидел на заднем сиденье, его глаза были прикованы к дороге. — Ты знаешь, кто убил Майлза? — спросил я. Она посмотрела на меня. — Я не могу говорить об этом. Если я скажу, они убьют меня. — Кто "они"? — спросил я. Она закрыла глаза. — Я не знаю их имен. Но они были здесь. В ту ночь. Они убили его... и я видела всё. Я почувствовал, как холод проникает в мою грудь. Она знала больше, чем говорила. Но страх парализовал ее. Она боялась даже вспоминать. Мы приехали к моей квартире. Я открыл дверь, и Рекс первым вошел внутрь. Эвелин последовала за ним. Она осмотрела комнату, ее взгляд остановился на фотографии на столе. Это была фотография Лизы, моей сестры, пропавшей пять лет назад. — Кто это? — спросила она. — Моя сестра, — ответил я. — Она исчезла. Я так и не нашел ее. Эвелин посмотрела на меня. — Я думаю, я знаю, где она. Я замер. — Что ты имеешь в виду? — Я видела ее. В ту ночь. Она была здесь. Я почувствовал, как сердце заколотилось. — Где? — В клубе. Она была с ними. — С кем? — спросил я, но она уже не слушала. Ее глаза были полны ужаса. — Они идут, — прошептала она. — Они знают, что мы здесь. Я услышал шаги за дверью. Рекс зарычал, его тело напряглось. Я схватил пистолет и подошел к двери. Сердце стучало в груди, как барабан. — Кто там? — крикнул я. Ответа не было. Только тишина. И потом — выстрел.

Тени старого города Дождь стучал по крыше старого «Шевроле», словно пытался выбить код, который я так и не смог расшифровать. Я сидел за рулем, сжимая в руках конверт с единственной фотографией. На ней была она — моя сестра Лиза, пропавшая пять лет назад. Ее лицо, такое же спокойное, как в тот день, когда она ушла и не вернулась. На обороте фотографии был адрес: "Старый театр «Элизиум», 11:30 вечера". Рядом со мной на пассажирском сиденье лежал Рекс, моя немецкая овчарка. Он был больше, чем просто собакой — он был моим напарником, моим другом и единственным, кому я мог доверять. После того как я ушел из полиции, он стал моей опорой. Рекс поднял голову и посмотрел на меня своими умными глазами, словно чувствуя мое напряжение. — Ну что, старина, — сказал я, почесав его за ухом. — Похоже, нас ждет еще одна грязная история. Я заглушил мотор и вышел на улицу. Рекс последовал за мной, его уши настороженно поднялись. Театр стоял в конце переулка, как призрак из прошлого. Его фасад был покрыт трещинами, а вывеска едва держалась на одной цепи. Я толкнул тяжелую дверь, и она со скрипом открылась. Внутри пахло пылью и сыростью. Сцена была пуста, но на полу лежал дневник. Я узнал почерк Лизы. Последняя запись была обрывистой: "Он знает, что я знаю... Он придет за мной..." Рекс насторожился, его нос дрогнул, улавливая запахи. Он тихо зарычал, глядя в сторону сцены. Я положил руку на его спину, чувствуя напряжение в его мышцах. — Спокойно, Рекс, — прошептал я. — Мы не одни. Шаги за сценой стали громче. Я услышал, как кто-то двигается в темноте. Рекс зарычал громче, его тело напряглось, готовое к атаке. — Ты опоздал, — раздался хриплый голос из темноты. — Она давно ушла. Я обернулся и увидел силуэт в дверном проеме. Человек в плаще и шляпе, лицо скрыто в тени. — Кто вы? — спросил я, чувствуя, как рука сама тянется к пистолету. — Тот, кто знает правду. Но ты не готов ее услышать. Он бросил на пол конверт и исчез в темноте. Я поднял его. Внутри была фотография Лизы, но на этот раз она была в компании людей, которых я знал слишком хорошо. Среди них был мой бывший напарник, который погиб год назад. Я открыл дневник на первой странице. Там была запись: "Если ты читаешь это, значит, я уже мертва. Но ты должен знать: они все в этом замешаны. И ты тоже." Рекс зарычал, его взгляд был устремлен в сторону сцены. Я понял, что это ловушка. Но было уже поздно. Свет погас, и я услышал щелчок затвора. — Добро пожаловать в игру, детектив, — раздался голос из темноты. Рекс бросился вперед, его рычание заполнило зал. Я последовал за ним, пистолет наготове. Мы были в ловушке...