ТРОПИНКА

— Сноси, Дима. Или женись. Раиса Федоровна аккуратно, словно ставя хрустальную вазу, положила пухлую синюю папку на подоконник моего еще пахнущего свежей штукатуркой дома. В этой папке лежал приговор: три года моей жизни, два миллиона семьсот тысяч рублей кредитных и накопленных денег, и мечта о том, как мы с Аней и детьми будем жарить шашлыки на собственной веранде. Теперь все это принадлежало ей. Женщине, которая три года назад продала мне этот участок за десять тысяч рублей и исчезла в психиатрической клинике...

Я вошла в квартиру и сразу почувствовала этот запах. Смесь корвалола, старой пыли и чужих, резких духов. 'Шанель', кажется. Или качественная подделка. Сестра сидела на кухне, выпрямив спину, как школьница на экзамене. Перед ней на нашей старой клеенке в цветочек лежала стопка бумаг. Белые, хрустящие листы выглядели чужеродно среди чашек с отбитыми краями и сахарницы, которую мама купила еще в восемьдесят пятом. Марина подняла глаза. Взгляд был тяжелый, немигающий. Так смотрят на посторонних в метро, когда те наступают на ногу...

Я стояла у огромного, заляпанного пальцами окна на втором этаже районного суда и считала. Раз. Два. Три. Мать поднималась по широким гранитным ступеням так, словно каждый шаг давался ей ценой неимоверных усилий. Она опиралась на трость, тяжело переставляла ноги, делая картинные паузы на каждом пролёте. Сорок семь ступенек. Я знала их количество наизусть, пока ждала начала заседания. Варвара Ивановна играла свою роль безупречно. На ней было старое серое пальто, которое она не надевала лет пять, предпочитая ему добротный пуховик, купленный мной прошлой зимой...

Ключ не просто не поворачивался. Он даже не входил в скважину. Я стояла на лестничной клетке девятого этажа, где пахло жареной картошкой и кошачьей мочой, и тупо тыкала металлической пластинкой в глухую сталь. Сердце бухнуло куда-то в желудок. Неужели мама снова забыла закрыть на нижний замок и заперла на верхний? С ней такое случалось после химии. Руки слабели, путала ключи. Я нажала на кнопку звонка. Мелодия была чужая. Вместо нашего привычного 'Подмосковных вечеров' за дверью рявкнула какая-то электронная птица...

Экран телефона мигнул, вырывая меня из липкой утренней дремоты. Я потянулась за ним машинально, еще не открыв глаза толком. Наверное, снова спам или напоминание от банка о кредитке. Но это была не реклама. Я села на кровати так резко, что в глазах потемнело. Сердце ухнуло куда-то вниз, к желудку, и там замерло ледяным комком. На дисплее висела яркая, аляповатая открытка. Мультяшный медведь держал охапку разноцветных шаров, а над ним плясали буквы: 'С днем рождения, сынок! Папа тебя не забыл!' Степке сегодня исполнялось девять...

Людмила стояла перед серой стальной дверью, сжимая в руке дешевый пакет из 'Пятерочки'. В пакете лежали апельсины и упаковка зефира — нелепый гостинец для дочери, которую она не видела три года. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухими ударами в висках. Она поправила воротник дешевой куртки, купленной на рынке сразу после освобождения. Ткань неприятно шуршала, напоминая тюремную робу. Три года колонии за убийство мужа. Непредумышленное, в состоянии аффекта. Но для соседей, для органов опеки, для всего мира она оставалась просто 'зечкой'...

Когда Алена выключила телефон, пальцы предательски дрожали. Она смотрела на экран мобильного банка, где горели цифры: 47 312 рублей. Последние. Из того самого миллиона, который они с Димой собирали два года, откладывая каждую копейку. Два года жизни в режиме жесткой экономии. Она помнила каждый раз, когда отказывалась от покупки новой обуви, хотя старые сапоги уже протекали. Помнила каждый вечер с дешевыми пельменями 'по акции' вместо нормального ужина. Помнила, как Дима перестал ходить с мужиками в баню, чтобы сэкономить лишнюю тысячу...

Я стоял у окна и смотрел, как ноябрьский дождь полосует Ленинградский проспект. Стеклопакеты хорошие, немецкие, ставил пять лет назад. Шума почти не слышно. Только легкая вибрация пола, когда внизу проходит метро. Из кухни тянуло жареным луком и чем-то сладким, ванильным. Ненавижу этот запах. Моя жена, покойная Люба, никогда так не готовила. А вот жена Антона, Марина, любит, чтобы пахло «уютом». Чужим уютом. В моей квартире. — Дед, ну чего застыл? — голос Антона выдернул меня из оцепенения. — Иди одевайся...

— Вы не заберете его. Он мой. Голос Елены не дрожал. Она сидела на краю казенной больничной койки, поджав ноги, и прижимала к груди сверток с младенцем так крепко, что костяшки пальцев побелели. В палате пахло хлоркой, кислым молоком и дешевым стиральным порошком «Миф». Этот запах — резкий, химический — ударил мне в нос еще в коридоре, и теперь от него мутило. Сергей застыл в дверях. Его дорогое пальто из кашемира, за которое мы отдали в Милане две тысячи евро, казалось здесь, среди облупленной краски и серых простыней, нелепой декорацией...

— Триста восемьдесят тысяч? Лен, ты в своем уме? Это же все, что у нас есть. Голос сорвался на визг. Я даже не узнал себя. Будто кричал кто-то другой — истеричный, загнанный в угол. — Ему посадят, Игорь! Ты понимаешь? Посадят! — Лена сидела на полу в прихожей, прижимая к груди телефон, словно гранату с выдернутой чекой. Я стоял над ней в мокрой куртке. С зонта капала грязная вода прямо на светлый ламинат. 'Леруа Мерлен', по акции, 450 рублей за квадрат. Мы укладывали его сами, вдвоем, три выходных подряд, ползали на коленях, ругались, мирились...

Хруст. Противный, жесткий звук сминаемой бумаги. Ольга замерла перед барабаном стиральной машины. Она просто проверяла карманы перед стиркой — привычка, выработанная годами бухгалтерской работы. В левом кармане джинсов Вити, тех самых, модных, с потертостями, которые они купили в прошлом месяце за семь тысяч, лежал сложенный вчетверо листок. Она развернула его. Бумага была дешевая, сероватая. Казённая. Судебная повестка. Глаза выхватывали строчки, как цифры в годовом отчете: Истец: Карпова Виктория Сергеевна...

Сел в машину — руки тряслись так, что ключ в замке зажигания лязгал, как ложка в пустом стакане. Провернул один раз, второй… Двигатель чихнул и заглох. Сорок семь тысяч рублей. Последний платёж, который я перевёл ещё в марте. Квитанция, жёлтая, сложенная вчетверо, лежала в бардачке под пачкой влажных салфеток. Я знал, что она там. Я помнил каждую цифру на ней. Сегодня судья в зале районного суда, протирая очки краем мантии, сказал тихо, но так, что звенело в ушах: — Это подарок, Валентин Сергеевич...