Тристазис | философия современной реальности

🌞 В бытии сегодня: Роман, который ждал семьдесят лет 1 августа 1819 года в Нью-Йорке, в семье обанкротившегося торговца товарами из Франции, родился ребёнок. Его назвали Герман Мельвилль. Через двенадцать лет отец умер от нервного истощения после банкротства. Через семнадцать лет Герман нанялся юнгой на торговое судно, отплывавшее в Ливерпуль. Через двадцать один — на китобойное судно «Акушнет», отправлявшееся в трёхлетнюю экспедицию в южную часть Тихого океана. Через тридцать два года он опубликовал книгу, которая через семьдесят лет после публикации будет признана одним из главных романов XIX века и одним из главных литературных произведений всех времён на английском языке. Книга называлась «Моби Дик, или Белый Кит». Первое издание разошлось в количестве 3000 экземпляров. Это был тотальный провал. Критики книгу либо игнорировали, либо высмеивали. Один из английских рецензентов назвал её «полусумасшедшей рапсодией». Другой — «уродливым продуктом больного воображения». Читатели не поняли. Издатель не заработал. Мелвилл потерял большую часть своих читателей, приобретённых предыдущими книгами о морских приключениях, потому что «Моби Дик» вместо ожидаемого приключенческого романа предложил им что-то, что тогдашние читатели не могли квалифицировать. Философский трактат в форме китобойной эпопеи. Религиозная драма о ветхозаветном пророке в лице капитана Ахава. Огромная энциклопедия китов, перемежающаяся с размышлениями об онтологии и судьбе. После неудачи «Моби Дика» Мелвилл написал ещё несколько книг, которые продавались всё хуже. В шестьдесят шестом году, в возрасте сорока семи лет, он нашёл работу таможенного инспектора в нью-йоркском порту. По вечерам продолжал писать — стихи, короткие произведения, ещё один незаконченный роман «Билли Бадд», обнаруженный после его смерти в письменном столе. Умер Мелвилл в семьдесят два года, в собственной квартире в Нью-Йорке. Некрологи в главных американских газетах занимали несколько строк и называли его «когда-то популярным автором морских историй». Ни один из них не упомянул «Моби Дика». И вот здесь начинается самое интересное. В 1919 году, к столетию рождения Мелвилла, американский критик Реймонд Уивер написал первую его биографию. Он утверждал, что «Моби Дик» — не провал, а недооценённый шедевр, одна из величайших книг мировой литературы. Академические литературоведы двадцатых и тридцатых годов подтвердили эту оценку. К середине XX века «Моби Дик» уже входил в первый ряд американской классики. Сегодня он числится одним из главных романов мировой литературы, изучается в тысячах университетов, издан на всех основных языках мира. Между публикацией книги и её признанием прошло семьдесят лет. Мелвилл, всю жизнь считавший «Моби Дика» своим главным провалом, никогда не узнал, что именно этот провал станет его вечным памятником. Что произошло за эти семьдесят лет. Формально книга не изменилась — те же страницы, те же слова, те же главы. Изменился читатель. К двадцатым годам двадцатого века мировая литература пережила модернизм, экспериментальную прозу, распад традиционных повествовательных форм. Читатели, воспитанные на Джойсе, Кафке, Прусте, Фолкнере, подошли к «Моби Дику» с новым инструментарием — и обнаружили, что Мелвилл в 1851 году делал ровно то, что модернисты стали делать через шестьдесят лет. Сломанная композиция, философские отступления, монологи внутри действия, использование мифологии как структурной основы, отказ от однозначного финала — всё это было в «Моби Дике» до всякого модернизма. Но чтобы это увидеть, нужен был модернистский читатель. Художественное произведение существует в двух временных режимах одновременно. Одно — время создания, когда оно принадлежит эпохе своего автора. Второе — время признания, когда оно оказывается способным ответить на вопросы, которых при его создании ещё не задавали. Между этими двумя временами иногда лежит вся жизнь автора и ещё половина столетия.

🏛️ Взгляд со стороны. Бог, который не знает, что его любят В двенадцатой книге «Метафизики» Аристотель решает задачу, от которой зависит вся его картина мира. Движение неба вечно — это для него наблюдаемый факт. У вечного движения должен быть источник. Но источник не может двигаться сам: иначе понадобится источник для него, и так без конца. Требуется двигатель неподвижный — причина, которая причиняет, не шевелясь. И вот тут обнаруживается проблема, которую редко замечают за торжественностью финала. В распоряжении Аристотеля нет ни гравитации, ни поля, ни какой-либо модели действия на расстоянии. Всякая известная ему причинность движения контактна: толкающее само движется толкая, тянущее — таща. Во всём его каталоге мира есть ровно один случай, когда причина действует, оставаясь неподвижной: предмет любви. Любимое движет любящего — не прикасаясь, не зная, не тратя ни единого усилия. Вся кинетика на стороне того, кто тянется. Так рождается знаменитая формула: перводвигатель движет «как предмет любви». Не толчком, а притяжением совершенства. Небо вращается, потому что тянется к неподвижной полноте бытия — и единственный способ конечного тела вечно тянуться к бесконечному есть круг, движение без начала и конца. Конструкция гениальна. И у неё есть цена, которую Аристотель платит молча, мелким шрифтом. Если небо тянется — значит, у неба есть стремление. Если стремление направлено на умопостигаемое — значит, у неба есть ум. Аристотель принимает следствие честно: небесные сферы у него — живые, одушевлённые, божественные существа. Десятки бессмертных умов, каждый влюблён в своё неподвижное. Чтобы неподвижное могло двигать, пришлось одушевить всю астрономию. Механика мира держится на том, что сферы любят. А на вершине этой пирамиды влюблённых — самое странное существо в истории метафизики. Перводвигатель есть чистое мышление, и мыслить он может только наилучшее, а наилучшее — он сам. Мышление мышления, замкнутое на себя без остатка. Он не создавал мир, не управляет им, не слышит молитв — он о мире вообще не знает. Знание о низшем было бы для наилучшего унижением. Итог поразителен: вселенная держится тягой к тому, кому она безразлична. Все любят — наверху никто не любим в ответ, потому что наверху не знают о любящих. Легко счесть это курьёзом древней науки. Но здесь работает структурная неизбежность, воспроизводившаяся потом веками. Всякая система, доводящая своё основание до предела, обнаруживает: о самом основании сказать нечего — а сказать надо. И в пустоту предела контрабандой протаскивается подручная модель. Аристотель протащил психологию: его абсолют устроен как идеализированная лучшая минута мыслителя, растянутая в вечность. Схоласты протащат волю: их бог будет знать, творить и судить — то есть перестанет быть аристотелевским. Гегель протащит субъекта: абсолют станет духом, узнающим себя в истории. Каждый раз последняя инстанция получает жильца — потому что незаселённый предел невыносим для мысли. Заметить эту закономерность важнее, чем улыбнуться сферам. Она означает, что вопрос «кто действует в основании?» — ловушка, встроенная в сам способ спрашивать. Любой ответ подселяет агента: психику, волю, дух. И тогда честная альтернатива только одна — основание, в котором действовать некому. Не вечный акт вечного существа, а однократный акт без действующего: различение, у которого нет различающего, событие, не принадлежащее никому. Такое начало не нуждается ни во влюблённых посредниках, ни в знающем боге — но требует отказаться от самого уютного допущения метафизики: что в начале кто-то был. Аристотелев бог не знает, что его любят. Возможно, это не изъян конструкции, а нечаянная честность: последняя инстанция и не может отвечать взаимностью. Взаимность — свойство того, что возникло позже. Вместе со всеми нами.

🌞 В бытии сегодня: Смерть автора при жизни 31 июля 1965 года в маленьком городе Йет в графстве Глостершир, в тридцати километрах к северу от Бристоля, в семье инженера завода Rolls-Royce и лаборантки школьного химического кабинета родилась дочь. Её назвали Джоан Кэтлин Роулинг. Через тридцать два года, в 1997 году, она опубликовала первый роман серии о Гарри Поттере, отвергнутый двенадцатью издательствами до того, как маленькое издательство Bloomsbury согласилось напечатать пятьсот экземпляров. К настоящему моменту серия из семи книг разошлась общим тиражом более шестисот миллионов экземпляров на восьмидесяти пяти языках. Это самая продаваемая книжная серия в истории мировой литературы после Библии и «Красной книжки» Мао. Джоан Роулинг сегодня — одна из самых известных писательниц планеты. И одновременно — одна из самых спорных публичных фигур британского культурного пространства. За последние семь лет её высказывания в социальных сетях о вопросах женской идентичности и трансгендерности произвели раскол в её собственной читательской аудитории. Часть поклонников серии о Гарри Поттере полностью отделила себя от её позиций. Многие актёры, снимавшиеся в фильмах по её книгам, публично дистанцировались от неё. В интернете появились независимые перепубликации её книг с удалённым именем автора на обложке. Специальные веб-сайты предлагают инструкции, как «читать Гарри Поттера, не поддерживая Роулинг финансово». Нас интересует другое. Роулинг стала одним из первых крупных писателей в истории, чья фигура при жизни радикально отделилась от её произведения, причём отделилась не только в глазах критиков, но и в глазах читателей, продолжающих любить книги. Это редчайший случай. Обычно отделение автора от произведения происходит после его смерти. Кафка написал свои романы, умер, Брод их опубликовал, и Кафка-автор стал существовать почти независимо от Кафки-человека. Ролан Барт формулировал это теоретически: текст, попадая в публичное пространство, начинает жить самостоятельно, а автор оказывается всего лишь одним из его читателей, не имеющим никаких преимущественных прав на его интерпретацию. Это была влиятельная концепция всей второй половины ХХ века, но она предполагала, что смерть автора — метафора, литературоведческий приём. В случае Роулинг эта метафора материализовалась при жизни в жёсткой форме. Миллионы читателей продолжают любить «Гарри Поттера». Но эти же миллионы разными способами дистанцируются от его создательницы. Разрыв между текстом и его источником, теоретизированный Бартом, здесь стал реальным социальным событием. Это событие ставит один действительно интересный философский вопрос. Что важнее в культурном наследии — сам текст или его источник? Может ли произведение существовать без своего автора не только в буквальном смысле «после его смерти», но и в новом смысле — при жизни автора, но в отделённости от него? Может быть, современная культура вырабатывает новый режим отношения к автору. Не почитание. Не отвержение. А особую форму принудительного разделения текста и человека, при которой читатель может любить книгу, зная, что не согласен с её создателем. P.S. 31 июля 1944 года — за двадцать один год до рождения Джоан Роулинг — над Средиземным морем исчез Антуан де Сент-Экзюпери, летевший на разведку в оккупированную немцами Францию. Ему было сорок четыре года. За год до этого он опубликовал «Маленького принца», самую продаваемую сказку XX века. В один календарный день — исчезновение автора самой любимой детской сказки ХХ века и рождение автора самой любимой детской сказки XXI. Календарь редко даёт такие точные симметрии.

🌞 В бытии сегодня: Два человека, родившиеся в один день, описавшие ХХ век с разных концов 30 июля 1857 года в маленькой норвежско-американской фермерской общине в Висконсине, в семье эмигрантов из Норвегии, родился ребёнок. Его назвали Торстейн Бунде Веблен. Через шесть лет 30 июля 1863 года, в другой фермерской семье, недалеко от города Дирборн, штат Мичиган, родился Генри Форд. Двое американских детей, родившихся в один календарный день в глубинке Среднего Запада, никогда друг друга не встретят. Один станет крупнейшим социологом Америки. Другой — крупнейшим промышленником того же периода. Один опишет ХХ век с точки зрения того, зачем люди хотят вещи. Другой создаст промышленную систему, которая произведёт эти вещи в количестве, достаточном для того, чтобы каждый мог их получить. Форда в России знают почти все. Основатель Ford Motor Company. Изобретатель конвейерного производства. Человек, который в 1908 году выпустил «Модель Т» — первый в истории автомобиль, доступный не только богатым, но и работникам того же завода, где эта модель производилась. К двадцатым годам «Модель Т» составляла больше половины всех автомобилей на планете. Форд разработал систему, при которой массовое производство снижает себестоимость единицы товара настолько, что товар становится доступен массовому потребителю. Это и назвали фордизмом. К концу ХХ века на этой системе была построена вся экономика развитого мира. Веблена в России знают гораздо меньше. Это несправедливо. В 1899 году он опубликовал книгу «Теория праздного класса», в которой сформулировал одно из самых важных социологических понятий ХХ века — «демонстративное потребление». Веблен наблюдал за американским капиталистическим обществом конца девятнадцатого века и задал простой вопрос. Зачем богатые люди покупают вещи, которые им не нужны? Не для удовлетворения физических нужд — их нужды давно удовлетворены. Не для комфорта — комфорт у них уже избыточен. Зачем? Ответ Веблена: чтобы быть увиденными. Богатые покупают дорогие вещи не ради самих вещей, а ради демонстрации своей способности покупать. Дорогие часы не показывают время лучше дешёвых. Дорогой автомобиль не едет быстрее по городским пробкам. Дорогая одежда не согревает лучше обычной. Но все они выполняют одну функцию: сигнализируют окружающим, что их владелец находится на определённом социальном уровне. Потребление становится языком, на котором богатые сообщают о своём статусе всем остальным. Веблен думал, что описывает поведение узкого праздного класса — миллионеров с их особняками, экипажами и вечерними приёмами. Он не мог тогда предположить, что через сто с лишним лет этот же механизм станет главным двигателем всей потребительской экономики. Средний класс, купивший в кредит автомобиль дороже нужного, iPhone последней модели, брендовую сумку, элитную новостройку в престижном районе, — это тот же самый механизм демонстративного потребления, только теперь распространившийся на миллиарды людей вместо нескольких тысяч. И здесь возникает интересная связка между двумя земляками, родившимися в один день. Форд решал техническую задачу — как удешевить автомобиль настолько, чтобы его мог купить обычный работник. Веблен решал социологическую — зачем этот работник вообще хочет автомобиль. Ответы оказались взаимодополняющими. Форд сделал автомобиль доступным как товар. Веблен объяснил, почему миллионы людей хотели автомобиль, даже когда не нуждались в нём как в средстве передвижения. Автомобиль стал знаком, доступным среднему классу, — знаком принадлежности к тому социальному уровню, который раньше отличался наличием экипажа с лошадьми и кучером. Массовое производство и массовое желание — две стороны одного и того же. Форд производит то, чего хочет Веблена наблюдаемый средний класс. Веблен объясняет, чего хочет этот класс, для которого производит Форд. Вместе они дают полную картину того типа общества, в котором мы сегодня живём.

🌞 В бытии сегодня: Аристократ, изучавший демократию 29 июля 1805 года в замке Токвиль в Нормандии, в семье, чей род восходил к нормандским завоевателям одиннадцатого века, родился ребёнок. Его назвали Алексис-Шарль-Анри Клерель де Токвиль. Прадед его по матери, Ламуаньон де Мальзерб, был казнён на гильотине в 1794 году за то, что защищал в революционном суде Людовика Шестнадцатого. Отец Алексиса при Реставрации получил пэрство. Мать так и не оправилась после Революции, всю жизнь прожив в подавленном состоянии. Дом, в котором рос Алексис, был домом старой аристократии, потерпевшей поражение и всё ещё оплакивающей его. В такой обстановке аристократический ребёнок должен был вырасти легитимистом — сторонником восстановления полной власти монархии, ненавистником всякой демократии, врагом идей Революции. Токвиль вырос совсем не таким. К двадцати пяти годам он был одним из самых оригинальных политических мыслителей своей эпохи. К тридцати — автором книги, которая до сих пор входит в первый ряд классики политической философии. К пятидесяти четырём — умер от туберкулёза, оставив после себя вторую крупнейшую работу и репутацию человека, увидевшего дальше своих современников. Что Токвиль сделал. В апреле тысяча восемьсот тридцать первого года он вместе с другом Гюставом де Бомоном получил разрешение французского правительства отправиться в Соединённые Штаты Америки для изучения американской пенитенциарной системы. Официальный мандат был предлогом. На самом деле их интересовало другое. Токвиль хотел увидеть, как работает демократия — не в теории, а в реальности, в стране, где она уже установилась и функционировала. Он ехал в Америку не как её сторонник. Он ехал как аристократ, который понимал одну очень трудную вещь: демократия неизбежна. Это не идеологическая позиция, не моральное суждение, не политическое пожелание. Это исторический факт, к которому нужно готовиться. Токвиль видел, что европейское общество последних пяти веков движется в одном направлении — к постепенному выравниванию условий, к устранению сословных различий, к расширению круга тех, кто имеет право голоса. Революция во Франции только ускорила этот процесс, но не создала его. Через сто, двести лет во всех странах Запада будет установлена та или иная форма демократии. Вопрос не в том, придёт она или нет. Вопрос в том, какой она будет. И вот здесь — в книге «Демократия в Америке», вышедшей в двух томах в тысяча восемьсот тридцать пятом и сороковом годах, — Токвиль сделал одно из самых поразительных предсказаний в истории политической мысли. Он описал, какой опасностью может обернуться демократическое общество, если не будут поставлены определённые ограничения. И описание это удивительно точно совпадает с тем, что мы сегодня видим вокруг себя. Токвиль писал: демократия не породит классической тирании — грубого деспота с солдатами и палачами. Она породит нечто новое, для чего у прежней политической философии нет имени. Он назвал это «мягким деспотизмом». Власть, которая не бьёт, а покровительствует. Не запрещает, а сопровождает. Не наказывает за ошибки, а заранее предупреждает их. Не отбирает свободу силой — граждане сами добровольно передадут её удобной, вежливой, всеведущей администрации, готовой в обмен на эту свободу обеспечить их благополучие, безопасность и утешение. «Она (эта власть) охотно берётся создавать их счастье, но хочет быть его единственным устроителем и судьёй. Она заботится об их безопасности, предусматривает и обеспечивает их нужды, облегчает их удовольствия, ведёт их дела, распоряжается их промышленностью, регулирует их наследство, распределяет их наследия. Как жаль, что она не может полностью избавить их от труда думать и от неудобства жить!» Написано в 1840 году. За сто лет до появления первого компьютера. За сто пятьдесят до соцсетей.