Семейные драмы

Каждую субботу Полина просила хлеб. – Мам, дай кусочек. Белого. Вера отрезала от батона, заворачивала в салфетку, отдавала дочери. Полина прятала свёрток в карман куртки и убегала во двор. Калитка хлопала, и наступала тишина – та особенная дачная тишина, в которой слышно, как ветер шевелит листья яблонь и где-то далеко гудит электричка. Шесть лет – возраст, когда дети любят кормить голубей. Вера сама в детстве крошила булку на площади у фонтана, смотрела, как птицы слетаются со всех сторон, толкаются, клюют прямо из ладони...

Наталья Михайловна настойчиво названивала сыну, который ушел в очередной рейс. Но связи по-прежнему не было. — Ох, и натворил ты дел, сынок! — взволнованно вздохнула она и вновь набрала знакомый номер. Звони не звони — связь не появится, пока он не доберется до ближайшего порта. А это может произойти не скоро. А тут такое! Наталья Михайловна спать не могла вторые сутки — вот что сын натворил! * * * Эта история вообще началась несколько лет назад, когда Миша и не думал еще работать на дальних рейсах...

Крылов шел к своему дому. Сам дом располагался на окраине села, напоминал своим видом избушку на курьих ножках. Он прошел в дом, ступая на носки ног вполсилы: боялся, что обвалятся под его весом ступеньки обветшавшего крыльца. А в доме включил свет и испуганно позвал: - Лиля! В углу зашевелился ворох тряпья и выглянула сонная мордашка девочки пяти лет. Она выпятила капризно губки и спросила: - Ты где был так долго? Крылов выдохнул с облегчением. Лиля дома, она цела и здорова, с ней все в порядке, значит он спокоен за нее...

Мне было пять, когда я начала махать окну. Третье слева на пятом этаже дома напротив. Каждый вечер, ровно в семь, я забиралась на подоконник, прижималась носом к холодному стеклу и поднимала руку. Открытая ладонь – туда-сюда, туда-сюда. Мама сначала умилялась. – Кому машешь, Верочка? – Тёте. – Какой тёте? – Из окна. Папа подходил, щурился в сумерки. – Там темно. Никого не вижу. – А я вижу. Родители переглядывались. Это был взгляд, который я тогда не понимала, а теперь читаю легко: беспокойство, прикрытое улыбкой...

Я не раз слышала, как друзья называли моего отчима "аленем" - вроде как в шутку, ах, как смешно. Это случалось, когда мы выбирались с ним куда-то вдвоём и встречали по пути его знакомых. Он держал меня пятилетнюю за руку, а я пряталась за его спину от насмешливых глаз друзей. Я не могла понять почему они его так называют и тем более было непонятно как это связано со мной. — Дядя Глеб, а почему они говорят, что ты олень? — Да они просто болваны, Юль - отвечал отчим после некоторой заминки и старался переменить тему: - Стоп! А мы чешки твои для танцев не забыли? — Нет, они в рюкзаке...

В квартире Любы жизнь била ключом, вернее, не жизнь, а настоящее детское торнадо, ураган, землетрясение, и все это в одном флаконе. Тут и ее дети, и чужие… Два ее собственных неугомонных сорванца, восьмилетний Егор и шестилетний Сашка, носились по комнатам, подпитывающиеся неиссякаемым источником энергии. И к ним, словно по взмаху волшебной палочки, словно по сигналу невидимого дирижера, присоединились еще двое, на этот раз соседских, - девятилетний Димка и семилетний Мишка, создавая полную картину хаоса...

Приветствую. Эта история началась жарким летом 1982 года. Пятничный день 9 июля подходил к концу, когда 14-летняя Калинка Бамберски вернулась домой после занятий виндсёрфингом. Она сказала матери, что устала и неважно себя чувствует, после чего ушла к себе в комнату. Калинка гостила у матери и отчима на их вилле в небольшом городке Линдау на Боденском озере. Это крупное озеро разделяло три страны: Германию, Австрию и Швейцарию. Город Линдау относился к Германии. Калинка была светловолосой, голубоглазой и жизнерадостной девочкой...

Своих родителей Надя перестала понимать, когда ей было лет восемь. Они жили странно, не так, как другие люди по соседству, и не так, как хотела бы жить Надя. Их населенный пункт числился поселком, но был по сути селом, и не слишком процветающим. Кое-как работали пара ферм (остатки советской роскоши, разошедшиеся частникам в ходе приватизации), небольшое объединение пахало землю и выращивало овощи, и еще маленький консервный заводик работал. Работы на всех не хватало, мужчины в селе все больше по вахтам ездили, а женщины уж на месте устраивались – кто на завод, кто на ферму, кто еще куда...

На странную взгляду картину: двое взрослых провожают и забирают из школы десятиклассницу дочку, в селе "Видное" никто уже не реагировал недоумённо. Только косились: - А, это Ситниковы свою Маринку пасут. Марина Ситникова выглядела на все двадцать: фигура женственная, с нужными изгибами, а уж пропорции такие, что невольно взглядом зацепишься. - Поспела быстро, - вздохнула мать. - Того и гляди, с мальчишками загуляет. - Я и сама вышла замуж, едва школу закончила. Для себя и пожить не успела... Нет, не хочу я такого будущего для дочки...

Мысли метались в голове, было одновременно и смешно, и тревожно: «Сейчас мама приведёт мужчину за которого собирается выйти замуж. А как же я? Мне шестнадцать… и вдруг у меня появится отец, не отец, конечно, а отчим. Когда маленькая была, всегда мечтала, что у меня появится папа. Тогда ещё не знала, что папа или есть, или его нет, появиться он не может. Отчим… представляю, если он будет жить в нашей квартире. Ни помыться, ни переодеться. Интересно, а какой он из себя? Хотелось бы рядом с мамой видеть...

- Почему ты не улыбаешься? У тебя папа будет. И сестричка. Или братик, но я верю, что это девочка. Почему ты тогда не улыбаешься? Характер свой показываешь? Так я его ремнем легко поправлю. - Дарья Константиновна, отойдите от Оли. Подоспела Дарина. Она к потенциальной свекрови доброжелательна, но дочь за дочку горой. Оля гладила их домашнего кота Барсика, и тот мурчал в ответ. Оля, завернувшись в свою толстовку на 6 размеров больше, чтобы висела мешком, сидела в дальнем углу комнаты - за зеркалом, чтобы ее не разглядывали и не лезли с вопросами, но нет, и тут достали...