Российская литература

Квартира была ужасная. Двушка, но стоила дешевле однушек, жутко неухоженная и вся какая-то депрессивная. Я ходила из комнаты в комнату и буквально впитывала кожей каждый квадратный метр: скрипучие дощатые полы с толстыми черными щелями и выпирающими шляпками гвоздей, вытертые до коричнево-серого цвета обои, затхлый запах темнушки, жирные потеки и пятна на кухне, отвратительно желтый тусклый пластик выключателей. В санузле ржавые разводы на потрескавшейся эмали ванны, уныло капающий кран, и старая плитка стен, которую для чего-то заклеили квадратиками моющихся обоев...

— Не садись. Это Лидин стул. Нина остановилась с чашкой в руке. За их кухонным столом тридцать два года стояли два стула. Когда приезжали дети, из комнаты приносили складные. Когда собирались гости, доставали табуретки с балкона. Но два старых деревянных стула возле окна считались их с Павлом местами. Теперь между ними появился третий. Тёмный, с высокой спинкой и новой светлой перекладиной. Павел неделю возился с ним в мастерской, шкурил, подклеивал, покрывал лаком. На вопросы отвечал: «Потом увидишь»...

Врача хоронили в понедельник. Листок с некрологом повесили на дверь фельдшерского пункта — белый, с чёрной каймой, напечатанный на стареньком принтере, который уже года два как печатал с полосами, но другого не было. Фотография не очень чёткая, на ней Иван Петрович в белом халате, щурится, улыбается. Халат на фото был ещё не застиранный и лицо было моложе, без глубоких складок у рта, без тяжёлых мешков под глазами. Повесили некролог утром, часов в восемь. Повесила почтальонша Катя, она же и напечатала его ночью у себя дома на компьютере оставшемся от сына...

Зоя Максимовна разлила чай в три чашки — себе, невестке Карине и внучке Софийке — а четвёртую, для Марины, поставила без блюдца, будто забыла второпях. — Марин, себе сама плесни, — сказала она, не поворачивая головы, продолжая расспрашивать Карину про новый заказ на оформление свадьбы для какого-то депутата местного значения. Марина молча взяла чайник и налила себе чай, привычным жестом, не выказывая обиды — за три года замужества она давно перестала считать такие мелочи оскорблением, просто фиксировала их где-то внутри, как записи в невидимом блокноте...

Рассказ Иван Петрович пробудился рано, ещё до восхода солнца. За окном стоял туман, серый и вязкий, как осенняя тоска. Дождь, моросивший всю ночь, оставил на стекле мелкие бисеринки, и сквозь них мир казался размытым, точно акварель, забытая на дожде. Ему исполнилось сорок два года. Он лежал, глядя в потолок, и слушал тишину — ту особенную, звенящую тишину, какая бывает только в предрассветные часы. Они жили вместе восемь лет. Оба сторонники здорового образа жизни. Не расписывались — обоим казалось, что штамп в паспорте ничего не меняет...

Федору уже 37, но все его зовут Феденька. Собственно кто все? Мама… Феденька живет с мамой, ещё год назад был жив папа, а ещё у него была бабушка…. Он хороший мамин-бабушкин мальчик, сейчас у него осталась одна мама, которая очень любит своего мальчика...