Толдот

Можно ли молиться по-русски — вопрос, который волнует многих русскоязычных евреев, особенно в Израиле и в диаспоре. С одной стороны, молитва — это разговор человека со Всевышним, служение сердца, а значит, главное в ней — искренность и сосредоточенность. С другой стороны, традиция придает огромную важность святому языку — ивриту, на котором была дана Тора и на котором составлен основной текст молитв. В Вавилонском Талмуде (трактат «Сота») приводится закон: молитву можно произносить на любом языке, понятном молящемуся. Раши поясняет, что речь идет о языке, на котором человеку легче настроиться и сосредоточиться. Но тут же возникает трудность: в другом месте Талмуда сказано, что не следует просить о личных нуждах на арамейском языке, потому что «ангелы не понимают арамейского». Мудрецы объясняют это так: молитва в миньяне (то есть в присутствии десяти взрослых евреев) не нуждается в помощи ангелов, потому что Всевышний «не отвергает молитву общины». А вот одиночная молитва, особенно личные просьбы, по некоторым мнениям требует такого «посредничества». На этой основе возникли разные подходы. Рамбам и Риф считали, что ангелы «принимают» молитву одиночки только на святом языке. Из этого следовало бы, что еврей, не знающий иврита, оказывается ограничен. Но другие мудрецы возражали: ведь женщины во многих поколениях молились на разговорных языках, и невозможно предположить, что их молитвы «не засчитывались». Французские раввины объясняли, что установленный текст «Шмонэ Эсре» даже в одиночку имеет силу общинной молитвы, а ограничение касается лишь добавочных личных просьб. Есть и третье мнение, связанное с рабейну Ашер: ангелы понимают все языки, а «проблема» арамейского не в непонимании, а в том, что этот язык им неприятен. Поэтому, по этому подходу, молиться можно на любом языке, кроме арамейского. В «Шульхан Арухе» приведены все эти мнения, и галаха позволяет опереться на разрешающие позиции. Более того, «Маген Авраам» пишет, что лучше молиться на языке, который человек понимает, чем механически произносить непонятные слова. Но поздние авторитеты, включая «Мишну Бруру», добавляют важное уточнение: святой язык обладает особой силой, и сами слова молитвы, составленные мужами Великого Собрания, несут глубочайший смысл, даже если человек понимает его не полностью. Итог можно сформулировать так: молиться по-русски — разрешено, особенно если это помогает сосредоточиться и приблизиться к Всевышнему. Но общественная молитва в синагоге должна оставаться на иврите, чтобы не ослабить связь с традицией. А лучший путь — постепенно учить смысл молитв, соединяя понимание и святость языка.

Недельная глава «Итро» занимает особое место в Торе: в ней описывается Дарование Торы на горе Синай — событие, определившее судьбу еврейского народа и всего человечества. Но вместе с величием этого момента возникает непростой вопрос о свободе выбора и самоотверженности. Тора рассказывает, что Итро, тесть Моше, услышав обо всех чудесах Исхода, приходит к стану Израиля. По его совету Моше выстраивает систему судопроизводства, распределяя ответственность между достойными людьми. Уже здесь появляется важный мотив: духовное величие не отменяет необходимости порядка, труда и ответственности. Кульминацией главы становится Дарование Торы. Евреи, стоя у подножия Синая, отвечают Всевышнему знаменитыми словами: «Наасе ве-нишма» — «Сделаем и услышим», выражая безоговорочное согласие. Однако в трактате «Шабат» сказано, что Всевышний как бы поднял гору над народом и поставил условие: либо принять Тору, либо погибнуть. Возникает парадокс: если согласие уже было дано, зачем принуждение? Где же свобода выбора? Рав Меир-Симха из Двинска объясняет, что у Синая евреи увидели истину с абсолютной ясностью. Им стало очевидно, что мир и они сами не могут существовать без Торы. Такая ясность лишает человека обычного выбора: когда истина очевидна, невозможно выбрать иначе. Это и есть высший уровень выбора — выбор, основанный не на желаниях, а на правильном видении реальности. Мидраш Танхума предлагает иной подход. Слова «наасе ве-нишма» относились к Письменной Торе, но Устная Тора требует иной меры — полной самоотдачи. Это не просто знание заповедей, а жизнь, целиком посвящённая изучению, труду и внутреннему росту. Принятие Устной Торы возможно лишь при самоотверженности, готовности отказаться от удобств и привычных ориентиров. Маараль из Праги добавляет ещё одно измерение: Тора — основа существования мира, и потому она не может зависеть от сиюминутного человеческого желания. Поднятая над народом гора символизирует неизбежность Торы и её абсолютную необходимость. Так глава «Итро» учит нас, что подлинная свобода выбора не противоречит обязательству. Напротив, высшая свобода рождается там, где человек ясно видит истину и готов посвятить себя ей полностью — с верой, упорством и самоотверженностью.

Эту историю любил рассказывать рабби Ханох-Гених из Александра. В Польше жила еврейская девушка-служанка. В поисках заработка она нанялась в богатый дом, но уже за границей. Однажды хозяйка указала ей на кастрюлю с кипящим супом и попросила «цу шрекн». Надо заметить, что в Восточной Европе идиш звучал по-разному: в каждом краю — свой диалект. Хозяйка хотела, чтобы служанка присмотрела за супом и сняла с него жир. А на родном диалекте девушки эти слова означали совсем другое — «пугать». Не решившись переспрашивать, служанка взяла метлу и принялась размахивать ею перед кастрюлей, старательно «пугая» суп. Она так увлеклась, что задела кастрюлю, и варево вылилось на пол. Мораль, которую извлекал из этого рассказа рабби Ханох-Гених, была такой: хасиды нередко не понимают слов своего ребе и боятся переспросить. С этим еще можно как-то смириться, важно помнить одно: слова ребе не могут привести к порче и разрушению — и это нужно осознавать. *** Во время еженедельной ревизии холодильника я наткнулся на корзинку свежих грибов (купленных, кстати, не мной) и небольшой пакет кокосового молока — это уже результат моего прошлого удачного эксперимента. Просматривая рецепты в интернете, я нашел латиноамериканский вариант зимнего супа — простой, сытный и по настроению очень субботний. Луковицу нарежьте кубиками и обжарьте в толстостенной кастрюле на оливковом масле до мягкости около 5 минут. Затем добавьте грибы (300–400 г) и готовьте на слабом огне около 10 минут, пока они не пустят сок. После этого положите 4 измельченных зубчика чеснока и обжарьте еще 1 минуту, пока появится аромат. Разведите 2 столовые ложки кукурузного крахмала в 2 столовых ложках холодной воды, перемешайте до полного растворения и тонкой струйкой влейте в кастрюлю, не переставая помешивать. Теперь добавьте 3 стакана овощного бульона и 1 пакет кокосового молока, хорошо перемешайте и доведите до кипения. Варите суп 15 минут на слабом огне. Посолите и поперчите по вкусу.

Хотя Ту би-Шват и называется «Новым годом», речь идет лишь об одном, на первый взгляд, узком вопросе — определении «возраста» плодов фруктовых деревьев. Поэтому этот день не имеет статуса праздника в полном смысле слова: в него разрешена любая работа (если он не выпадает на Шаббат), он не выделен в молитвенном порядке и не сопровождается особыми богослужебными вставками. И все же Ту би-Шват ощутимо отличается от будней. В этот день не читают Таханун, не произносят траурные молитвы, а если он приходится на субботу — опускают «Ав а-Рахамим». Принято есть плоды, выросшие в Эрец Исраэль, и особенно стараются попробовать новый плод, еще не подававшийся в этом году, произнося благословение «Шеѓехеяну» — благодарность за то, что нам дарована жизнь и возможность дожить до этого момента. Возникает вопрос: почему именно Ту би-Шват удостоился такого отношения, тогда как другое «начало года» — первое Элула — проходит совершенно незаметно? Ответ кроется не в формальной дате, а в ее сути. Ту би-Шват связан не с абстрактным подсчетом, а с живым процессом, происходящим в земле Израиля. Именно в это время природа Эрец Исраэль пробуждается: после зимы земля вновь обретает силу, и в деревьях начинается формирование будущих плодов. Не случайно Тора, описывая достоинства Земли Израиля, называет прежде всего плоды: «землю пшеницы и ячменя, виноградных лоз, инжира и граната, землю оливкового масла и финикового меда». Большинство из этих семи видов — плоды деревьев, символ изобилия и благословения. Поэтому день, когда земля начинает новый цикл плодоношения, становится радостным и значимым для всего народа. Согласно традиции, Всевышний судит каждое творение в момент его расцвета. В Ту би-Шват выносится суд деревьям — какими будут их плоды в наступающем году. В этот день уместна молитва о хорошем урожае и благословении земли. Более того, Тора уподобляет человека дереву, и потому суд над деревьями становится отражением суда над Израилем. А Израиль умеет радоваться даже в день суда, если судит его Сам Всевышний.

В текстах Танаха неоднократно встречаются высказывания, которые на первый взгляд ставят под сомнение идею осмысленной загробной жизни: «мёртвые ничего не знают», «их чувства исчезли», «они не восхваляют Всевышнего». Эти строки нередко понимаются буквально — как отрицание существования сознательной души после смерти. Однако такое чтение не учитывает ни язык Писания, ни его мировоззренческий контекст. Прежде всего важно помнить: Танах говорит о человеке в перспективе жизни и выбора. Центральной темой библейского мышления является свобода воли — возможность выбирать между добром и злом. Именно эта возможность делает человека ответственным существом. Там, где выбора нет, нет и той формы «знания», о которой говорит Писание. Когда сказано, что «мёртвые ничего не знают», речь идёт не об отсутствии сознания вообще, а об отсутствии знания как силы, способной менять судьбу. После смерти человек уже не может действовать, исправляться, накапливать заслуги — мир выбора завершён. То же относится и к чувствам, мыслям и замыслам. Любовь, ненависть, ревность, планы и стремления имеют смысл лишь в пространстве действия, «под солнцем». В мире истины они больше не функционируют как инструменты изменения. Это не означает исчезновения души, а лишь указывает на иной способ существования, в котором нет привычной нам динамики. Высказывания о том, что умершие «не славят Всевышнего», также не отрицают их бытие. Прославление здесь понимается как активное свидетельство — через поступки, слова, воспитание детей, исправление мира. Всё это возможно только при жизни. Именно поэтому Танах вновь и вновь подчеркивает ценность настоящего момента: только живой человек может превратить веру в действие. Таким образом, тексты Танаха не отрицают загробную жизнь, а чётко проводят границу между миром действия и миром истины. Смерть не уничтожает душу, но завершает время выбора. И потому Танах говорит с человеком прежде всего как с живым — тем, кому ещё дано время.