Ручной Почерк

— Мама, ну что ты опять начинаешь? — раздражённо вздохнула Лена, вытаскивая руки из рукавов пуховика. — Хочешь, я запишу тебя к психотерапевту? У тебя просто скука, вот и находишь себе приключения: то сердце щемит, то давление, то живот. — Да не выдумываю я, Лен, — спокойно, почти устало сказала Валентина, опуская взгляд на чашку с остывшим кофе. — Просто сегодня как-то плохо… головокружение, будто шатает. — Так ты ешь нормально. — Лена уже рылась в сумке, доставая телефон. — Я тебе говорила — не надо сидеть на этих своих овсянках и таблетках от всего...

— Опять ты в телевизор уткнулся. Хоть бы слово сказал, пока я супом занималась, — бросила Нина, поставив на стол кастрюлю. — А что говорить? Всё ясно и без слов, — не отрывая взгляда от экрана, ответил Виктор. — Ясно? Что ясно-то? Что у нас живое общение через пульт и ложку? — Да не начинай, Нин. День тяжёлый. Отдохнуть бы. Она отвернулась, поправила занавеску, хотя и так всё висело ровно. В окне серость, как в подвале. Пятый день подряд одно и то же небо — тяжёлое, мокрое, в серой вате. Моросящий дождь нудит с утра, и от этого даже кофе кажется остывшим, хотя только что заварила...

На кухне пахло пересоленным супом — я забыла, что плитка греет неровно. Пузырьки в кастрюле хлопали сердито, будто спорили. Я тоже спорила, только уже не с водой. — Он опять не поздоровался, — сказала я, не глядя на дочь. — Мам, хватит, — она вздохнула. — Может, не услышал. — Пять лет “не слышит”? У него слух избирательный, что ли? Она стояла у окна, ковыряла ногтем подоконник. На улице моросил дождь, стекло мутное, как кисель. Зять в машине ждал, мотор не глушил. — Егор нормальный. Просто ты… — Что я? — Ну… ты иногда начинаешь первой...

На кухне пахло сырым хлебом и чем‑то железным. Кран снова подтекал, откуда‑то из-за трубы капало — редко, но мерзко, прямо на металическую раковину, звонко. — Слушай, я чайник не буду чистить, — сказала она спокойно, будто мимоходом, но рука на кружке замерла. — Накипь там всё равно через два дня снова появится. — Ну и не чисти, — ответил он за газетой, не поднимая головы. — Только потом не ной, что чай мутный. Пауза. Только капли и гул холодильника. — Почему я должна? Ты тоже пьёшь. Он что‑то шевельнул за страницей, потом отложил...

— Ты с ума сошел? Скажи мне, что это шутка. Просто дурацкая, несмешная шутка. Галина стояла посреди кухни, сжимая в руках мокрое полотенце так, что побелели костяшки. За окном давила ноябрьская серость — четыре часа дня, а уже хоть глаз выколи. По стеклу размазывало мокрый снег, превращая уютный двор в грязное месиво. Борис даже не обернулся. Он сидел за столом, спиной к ней, и методично, с раздражающим хрустом, ломал сухарь в тарелку с гороховым супом. — Я всё сказал, Галь. Документы у нотариуса уже оформлены...

— Ты ведь не жадная, Лена. Ты всегда была умницей, понимающей. А Витеньке... ну ты же знаешь. Ему сейчас край как надо. Мать помешивала ложечкой в чашке, хотя сахар давно растворился. Звяк-звяк. Звяк-звяк. Этот звук бил по вискам сильнее, чем ноябрьская мигрень. За окном, в грязно-серой хмари, тонули верхушки тополей. Четыре часа дня, а темно, как ночью. На кухне было душно, батареи жарили на убой, но открывать форточку мать не разрешала — «просквозит». — Мам, — я старалась говорить спокойно, глядя на клеенку с подсолнухами...

— Катя готовить умеет, а ты только по магазинам ходишь! Я замерла с мокрой тарелкой в руках. Вода капала на пол. Андрей стоял в дверях кухни, руки в карманах, подбородок задран. — Что ты сказал? — То, что сказал. Новый год я у Кати встречу. Нормальный стол будет, не твои полуфабрикаты. Тарелка выскользнула. Разбилась. Осколки веером по линолеуму. — Тридцать два года я тебе готовлю, — голос сел. — Тридцать два года. — И что? — он пожал плечами. — Раньше нормально было. А сейчас только магазинное. Котлеты из пачки, пельмени замороженные...

— Маш, ты представляешь, три года! Три года она это терпела, — голос Людмилы Петровны доносился из приоткрытой двери на кухне. — А я-то думала, какая покладистая невестка мне досталась. Я замерла в коридоре с пакетами продуктов в руках. Ключ ещё торчал в замке. — Так что ты ей сказала? — отозвалась незнакомая женщина. — Да ничего особенного. Что Серёжа с детства слабохарактерный был, что мужика из него не вышло. Что если бы не я, они бы давно развелись. Моросящий дождь за окном усилился. Холодные капли барабанили по подоконнику, как мои мысли по голове...

— Игорёш, ты борщ доедать будешь? Или в холодильник убрать? — Лена стояла у раковины, глядя в темноту за окном. Четыре часа дня, а небо уже чернильное, давит на крыши. Ноябрь. Самое гнилое время. Игорь отодвинул тарелку. Ложка звякнула о фаянс, как выстрел в тишине. — Подожди с борщом. Сядь. Разговор есть. Лена вытерла руки о полотенце. Сердце пропустило удар — привычка, выработанная годами. Тон мужа не предвещал ничего хорошего. Она села на край табуретки, одернула домашнее платье. На столе крошки, пятно от сметаны...

— Чайник поставь. И чашки достань те, с золотой каемкой. Жанночка любит красиво пить. Свекровь, Галина Петровна, даже не повернулась. Она стояла у открытого окна, несмотря на ноябрьскую стылость, и высматривала такси во дворе. Ветер швырял в кухню мокрые, тяжелые листья, они липли к подоконнику, как грязные марки. Я замерла с полотенцем в руках. — Галина Петровна, я вообще-то с работы. Ноги гудят. И чашки эти — подарок моей мамы. — Ну и что? — она наконец обернулась. Взгляд цепкий, колючий, как проволока...

— Чемодан не закрывался. Заело молнию на пузатом боку, где выпирал рукав зимней куртки. Олег дёргал собачку с остервенением, словно она была виновата во всех смертных грехах. — Ты слышишь меня, Лена? — он выпрямился, красный, потный. — Я устал. Я мужчина, мне нужно вдохновение, а не этот вечный «бухгалтерский отчёт» вместо жизни. Я стояла в дверном проеме кухни, сжимая в руках мокрое полотенце. Только что вытерла со стола. Крошки. Почему-то именно эти хлебные крошки казались сейчас важнее того, что муж собирает вещи...

— Чёрт, опять лифт стоит! — Марина пнула металлическую дверь носком сапога. Глухо, как в танке. На табло горела зловещая «Е». Пятый этаж. Вроде невысоко, если ты идешь налегке, а не тащишь два пакета из «Пятёрочки», набитых так, что ручки врезаются в ладони до синяков. В одном — картошка и молоко, в другом — три килограмма стирального порошка по акции. Олег велел купить именно этот, «С морозной свежестью». Другой ему, видите ли, рубашки не отстирывает. Марина перехватила пакеты поудобнее, выдохнула облачко пара — в подъезде было холодно, батареи еле грели, а на улице ноябрь выдался мерзким...