Твоя подруга на WB

Камера была тяжелее, чем я помнила. Мне тридцать четыре, и я впервые в жизни смотрела в отцовский видоискатель как в своё. Яр сидел у окна с распечатками на коленях, и его профиль в желтоватом свете кухонной лампы казался вырезанным из старой газеты. Я нажала на кнопку. Щелчок. Потом второй – на пустой стул напротив. Отцовский. Год. Ровно год назад я даже не знала, что он в этой квартире умер. *** Письмо от нотариуса пришло на мой рабочий адрес, потому что домашнего у меня толком не было. Я жила в съёмной однушке на краю Люблино и четырнадцать лет считала это нормой...

Письмо лежало поверх платёжки за свет, и первым, что Вера заметила, был не конверт и не отсутствие обратного адреса. Первым она увидела буквы. Они клонились влево, будто их качало ветром слева направо. Её фамилия, её имя, отчество – всё было выведено её собственным почерком. Вера стояла в подъезде у почтовых ящиков и не могла сдвинуться с места. Правое плечо по обыкновению ныло после смены, сумка с книгами тянула вниз, но это всё было где-то далеко. А близко – только конверт в руке. Она работала в библиотеке двадцать девять лет...

Я стояла на остановке у Средного рынка и ждала свою сорок первую маршрутку. Была середина апреля, холодный вторник, асфальт блестел от ночного дождя. Я держала в руках пакет с обрезанными стеблями роз – нёсла домой, чтобы выбросить в общий мусор, а не оставлять вонять до утра в киоске. В отражении стекла маршруточной остановки я видела саму себя – переносица с лёгким углом влево, как у человека, которому однажды сломали и не очень ровно срастили. Эту черту я привыкла в зеркале обходить взглядом. Он стоял в трёх шагах от меня...

Тетрадь лежала в парте у Тимофея одна, без учебника, без дневника, без ничего. Тёмно-синяя обложка, уголок загнут. В классе уже никого не было, только уборщица гремела ведром в коридоре. Я стояла и думала: открыть или нет. Учительница не должна. Я это знала лучше многих – двадцать два года в школе учат границам не хуже, чем русскому. Но Тимофей за два месяца не сдал ни одного сочинения. Писал двойки. Молчал. А тут – целая тетрадь, которую он точно прятал, потому что на перемене уронил её под парту и сам не заметил...

Андрей позвонил в среду вечером. Я как раз снимала пальто, поставила сумку на чужой диван в своей съёмной однушке и увидела его имя на экране. Не подняла сразу. Подождала, пока звонок не закончится сам, а потом перезвонила – как будто это что-то меняло. – Вер, мне нужно согласие на продажу, – сказал он без предисловия. – Нотариус говорит, ты должна лично. Или хотя бы забери свои документы. Там в шкафу ещё коробка твоя стоит. Семь лет я не заходила в ту квартиру. Мы развелись, когда мне было тридцать...