— С кем ты едешь? — Света наклонилась через мой стол, так что её рыжие крашеные волосы почти коснулись моей чашки с остывшим чаем. Я подняла глаза. В бухгалтерии пахло кофе и бумагой. За окном шёл февральский снег — мелкий, злой, как крупа. — Одна, — сказала я. — Как одна? — Света выпрямилась. — Совсем одна? На две недели? В Сочи? — В Сочи. На две недели. Одна. Она смотрела на меня, как будто я сказала, что полечу на Луну. Без скафандра. Без обратного билета. — А Игорь? — А Игорь остаётся. — Болеет? — Нет...
Теперь моя очередь
Я зарабатывала наравне, но отчитывалась за каждую трату. Открыла свою карту
— Четыре тысячи семьсот? — Сергей смотрел в телефон, потом на неё. — Наташ, а что это за трата? Наталья стояла у плиты. Вода в кастрюле уже закипала. Макароны лежали на столе — она собиралась бросить их через минуту. — Курсы английского, — ответила она. — Я говорила. — Когда? — В прошлый вторник. Ты кивнул. Сергей нахмурился. Он всегда хмурился, когда не помнил. Это была не злость — это была работа памяти. Он пытался вспомнить, но не мог. — Не помню, — произнёс он. — Но дело не в этом. Ты могла предупредить ещё раз...
Стыдно за маму-продавщицу? А деньги, что она дала, не стыдно?
Галина Петровна стояла у прилавка уже четвёртый час. Смену она начала в восемь утра, как всегда, и до обеда было ещё полтора часа. Магазин назывался «Продукты», и в этом названии было что-то честное. Продукты. Без вывесок про «гастроном», без витрин с подсветкой. Просто полки, касса, холодильник с молоком и запах хлеба, который привозили в семь тридцать. Галина Петровна любила этот запах. Он был настоящий. Как и сама работа. Она поправила форменный фартук — синий, с белой надписью «Продавец». Руки были натруженные, пальцы с тонкими морщинами, ногти коротко острижены...
Я дала сестре 180 тысяч на лечение мамы. Она сделала ремонт
— А Мариночка-то какую кухню себе сделала, — сказала мама, помешивая чай. — Сказка просто. Столешница под мрамор, фасады эти... как их... с подсветкой. Я стояла у окна с чашкой в руках. За окном шёл дождь, стучал по жестяному откосу. Мама сидела за столом, палочка для ходьбы прислонена к стулу, тёмный платок сдвинулся набок. — Когда успела? — спросила я. — Да года два уже. Может, полтора. Я сбилась. Два года. Полтора. Я поставила чашку на подоконник. Руки не дрожали. Пока не дрожали. — А на что она сделала? — спросила я, хотя уже знала ответ...
11 собеседований и ни одного звонка — пока не убрала строку
— Ольга Викторовна, а институт вы в каком году окончили? — В девяносто третьем. — Ага. Спасибо. Мы вам перезвоним. Не перезвонили. Это было одиннадцатое собеседование за три месяца. Ольга сдала пропуск на вахте, вышла из стеклянных дверей и остановилась на ступеньках. Июнь. Асфальт пахнул пылью и разогретой резиной. Юбку она гладила утром сорок минут, потому что утюг плевался паром рывками, и сейчас эта юбка была единственным, что в сегодняшнем дне получилось. На остановке Ольга открыла в телефоне список откликов...
