Татьяна Волкова

ЧАСТЬ 2 «Мам, ты каждый вечер трёшь лицо, потому что при боковом свете что-то видно?» — спросила дочь. И жена заплакала ей в плечо. Взрыв случился не из-за денег. Наша дочь Маша, четырнадцать лет, зашла в ванную к матери. Дверь была приоткрыта. Я проходил мимо и услышал. — Мам, а это зачем? — Это роллер. Улучшает овал лица. — А это? — Кислотный пилинг. Убирает неровности. — А у тебя неровности? — Есть немного, — сказала Наташа. — Я не вижу, — удивилась Маша. — Ну... если смотреть при боковом освещении. Пауза. Долгая. Я замер в коридоре, прижался спиной к стене. — Мам, — сказала дочь медленно, — ты каждый вечер трёшь лицо, потому что при боковом свете что-то видно? Тишина. Такая, что слышно, как часы тикают. — Мам, ты красивая, — тихо сказала Маша. — Мне все девочки завидуют. Анька Ковалёва говорит — «у тебя мама как настоящая». — Как настоящая — это как? — голос Наташи дрогнул. — Ну, не пластиковая. Живая. Со смеющимися глазами. Потом я услышал, как Наташа плачет. Тихо, в плечо дочери. А Маша гладит её по голове: «Ну мам, ну всё, ну хватит». Я ушёл на кухню. Сел. Налил воды. Стакан стоял на столе, а я не убирал с него руку. Пальцы дрожали. Вечером мы говорили. По-настоящему. — Я не знаю, когда это началось, — сказала она. — Не с того вечера даже. Раньше. Просто тот вечер — как зеркало поднесли. И я увидела то, что уже давно думала про себя. — Что ты думала? Она помолчала. Сжала край халата. — Что я — фон. Что рядом с такими, как она, меня как будто нет. Я смотрел на неё. На усталые глаза. На линию скулы, которую знаю наизусть. На руки, которые двенадцать лет рядом. — Ты — это всё, что у меня есть настоящего, — сказал я. Голос сел. — Всё остальное — должности, метры, машины — это вещи. Ты не фон. Ты — центр. — Ты редко так говоришь. — Я знаю. Это моя вина. Не Регины. Не крема с пептидами. Моя. Через несколько дней Наташа позвонила в салон и отменила запись. Баночки с полки не убрала все. Оставила две. «Для себя», сказала. Не для овала. Не для пор при боковом свете. Просто для себя. Я купил ей цветы. Не по случаю. В среду, по дороге с работы. Пионы. Она любит пионы. — Зачем? — спросила она. — Затем. Она улыбнулась. Первый раз за долгое время — не вежливо. Настоящей, живой улыбкой. Той самой, которую дочь называет «не пластиковой».

«Когда последний раз ты смотрел на меня так, чтобы кто-то рядом это заметил?» — спросила жена. А я стоял и не мог найти ни одного слова. Мы прожили с Наташей двенадцать лет. Молча. Не потому что плохо. Потому что всё — своё. Кофе утром без слов. Взгляд через комнату, который заменяет разговор. Двое детей, ипотека, огород у тёщи. Обычная жизнь. Я геодезист. Она школьный библиотекарь. Нас не фотографируют на светских выходах. На двенадцатилетие свадьбы поехали на корпоратив к моему коллеге. Дмитрий отмечал сорокалетие, позвал человек пятнадцать. Повод надеть платье, выбраться из маршрута «работа — магазин — дом». Дмитрий пришёл с Региной. Фотограф. Тридцать два года, выглядит на двадцать пять. Подписчиков — тьма. Лицо без единой поры. Шея, которую хочется рисовать. Я ничего не имел в виду. Честно. Просто сказал Дмитрию, чокаясь: — Серёг, смотри, как везёт некоторым. Не стареет человек. И кивнул в сторону Регины. Всё. Этого хватило. Домой ехали молча. Наташа сидела у окна, смотрела на огни проспекта. Как будто провожала уходящий поезд. — Ты что-то хочешь сказать? — спросил я. Руки сжимали руль, хотя машина уже стояла во дворе. — Нет. Это «нет» весило тонну. Утром ушла на работу раньше обычного. Вечером была вежливой. Именно вежливой — хуже, чем если бы орала. За двенадцать лет я научился различать её молчание. Это было молчание человека, которому что-то сломали, и он не хочет, чтобы видели осколки. На третий день не выдержал. — Наташ. Скажи. Она подняла глаза от книги. Посмотрела на меня долго. — Я старше её на девять лет, — произнесла ровно. — Это я посчитала. Ты заметил её сразу. Все заметили. — Я пошутил с Дмитрием... — Я знаю, что ты пошутил. Я не дура. Просто... я подумала. Когда последний раз ты смотрел на меня так, чтобы кто-то рядом это заметил? Я стоял и не мог найти ни одного слова. А она уже ушла на кухню. Потом началось. Крем с пептидами. Сыворотка с ретинолом. Маски по вторникам и пятницам. Она сидела в ванной при закрытой двери. Я слышал шорох упаковок за стеной. Появился блокнот. Я заглянул однажды — таблица: «утро — вечер — результат». Число процедур. Динамика. Наташа вела протокол войны с собственным лицом. Через два месяца она записалась в салон. Три тысячи двести за один сеанс. Увидел смс от банка случайно. — Наташ... — начал я за ужином. — Не надо, — отрезала она, даже не поднимая глаз. — Ты хочешь сказать, что я трачу лишнее. Я слышу тебя наперёд уже двенадцать лет. Я остался сидеть. За стеной зашуршал пакет с кремами. Продолжение в следующем посте... Подписывайтесь, чтобы не пропустить развязку!

ЧАСТЬ 2 «Бог меня наказал. Я ведь тогда даже с мужем не поговорила о маминой операции» — прошептала сестра из инвалидного кресла. И я впервые за много лет её обняла. Андрей сделал мне предложение. Я отказалась — не могла бросить маму. Но он уговорил. Подарил машину на свадьбу, заставил сдать на права, поступить на заочное. Казалось, можно выдохнуть. Но пришла новая беда. Катя с мужем поехали на дачу. Диму оставили с мамой. По дороге домой — авария. Муж отделался синяками. Катя — нет. Она не смогла ходить. Осталась в инвалидном кресле. Пока она лежала в больнице, муж перевёз её вещи к нам. — Извините, квартира моя, — сказал он маме, избегая её взгляда. — Мне нужна здоровая жена, а не инвалид. И исчез. Как будто его и не было. Предательство сломило Катю. Она стала злой. Срывалась на маме, на Диме. — О, святоша наша пришла! — встречала она меня, когда я приезжала с продуктами. — Радуешься, что я в кресле? И не привораживай моего сына! Я молчала. Спорить бесполезно. Я просто мыла полы, готовила ужин, делала уроки с Димой. — Можешь плеваться ядом сколько влезет, — говорила я ей в спину. — Я помогаю маме. Если не буду приезжать, всё ляжет на её больное сердце. Терпи, сестрёнка. В этой суете я забыла принять таблетки пару раз. Результат — беременность. Первой это заметила именно Катя. Как-то раз она позвала меня в комнату. — Посиди со мной, — попросила она. Голос был тихий, ломкий. — Ты помогала маме, теперь со мной возишься. А я всю жизнь ревновала. Желала, чтобы тебя вообще не было. Винила тебя в уходе отца. Она сжала подлокотники кресла. Костяшки побелели. — Теперь не представляю, что делали бы без тебя. В кресле я сижу, но руки здоровые. Родишь — помогу с ребёнком сидеть. И Дима поможет. Спасибо тебе. Прости, если сможешь. Бог меня наказал. Я ведь тогда даже с мужем не поговорила о маминой операции толком. Эгоисткой была страшной. Считала, что мама заслужила всё это. А теперь сама не могу ходить. Я подошла к ней. Обняла. Она пахла лекарствами и старой, застарелой обидой, которая наконец-то выветривалась. — Не говори ерунды, — шептала я, гладя её по стриженным волосам. — Ты ни в чём не виновата. Всё будет хорошо. Она отстранилась, посмотрела на мой живот. Улыбнулась. Криво, горько, но по-настоящему. — Кого хочешь? — спросила она. — Дочку, — ответила я. — Назову Любовь. Любви в этом мире всем не хватает. Мы помирились не сразу. Прощение давалось тяжело. Но когда родилась Люба, Катя впервые за много лет взяла её на руки. И заплакала. А я смотрела на них и понимала: мы просто сёстры. И этого, оказывается, достаточно.

ЧАСТЬ 2 «Карина не поможет... Не зря всё случилось — иначе бы не узнала, что ношу рога» — сказала я, входя в комнату. Муж побледнел. — И деньги все забери, ты тоже зарабатывал! — настаивала Алла Борисовна. — Наличку не храним, — отвечал Денис. — Карты обнальни! Нечего этой оставлять, тебе теперь Надюшке угождать надо. Молодец, что не верен этой стервочке остался! — Мама, Надя не любовница мне. — Да ладно! Я видела, как она на тебя смотрит — влюблена, как кошка! — Неравнодушна, да. Поэтому и привёз тебя к ней — знал, что не прогонит. — Скажи, между вами ничего не было! — Была ошибка, после корпоратива. Но Карину я люблю. Пусть понервничает, научится мужа ценить, а я пока у Нади поживу. — Зачем тебе эта однокомнатная Карина? У Надюхи и комната отдельная для меня, и приняла по-человечески. С ней и оставайся! — Решим твои дела — и заживёшь самостоятельно, Карина поможет. — Карина не поможет, — произнесла я, входя в комнату. Денис вздрогнул. Лицо вытянулось. Стакан в его руке предательски звякнул о блюдце. — Вот и судьба всё расставила, — продолжила я спокойно. Голос был ровным, хотя внутри всё сжималось. — Не зря, выходит, всё случилось. Иначе бы не узнала, что ношу рога. А они мне, прости, не к лицу. Я присела в кресло. Наблюдаю, как Денис молча, сгорбившись, складывает вещи в сумку. — Прослежу, чтобы мои вещи не прихватил, — добавила я. — И карты мои даже не думай трогать. Они пустые, если помнишь. А на свои даже не рассчитывай. Я архитектор, не юрист, но договор на квартиру оформляла грамотно. Она в моей единоличной собственности. Добрачная. Денис не стал спорить. Застегнул молнию на сумке. Кивнул матери. Вышел, не оборачиваясь. Не извинился. Не попросил прощения. — А поесть-то? Я ж готовила… — пропищала свекровь. — С собой забирайте! — крикнула я ему в спину. Дверь хлопнула. В квартире повисла тишина. Та самая, о которой я мечтала вчера. Вот и всё, — подумала я. Достала телефон и набрала номер мастера. — Здравствуйте. Мне нужно поменять замки. Сегодня же. Да, все.