Душа нараспашку

Марина Сергеевна Ковалёва жила на пятом этаже панельной девятиэтажки на окраине Москвы, в квартире, где пахло валидолом, варёной картошкой и старой мебелью. Ей было тридцать два, она преподавала русский язык и литературу в школе № 1174 и считала свою жизнь вполне сносной. Не счастливой — счастливой она бы её не назвала. Но сносной. Тихой. Предсказуемой. Она вставала в шесть, варила матери кашу, проверяла тетради, шла на работу, после работы заходила в аптеку и в «Пятёрочку», возвращалась, готовила ужин, читала вслух матери Чехова, потому что та любила Чехова, и ложилась спать...

Марина никогда не думала, что будет жить в золотой клетке. Но вот она стояла на кухне в доме, который любой назвал бы дворцом: мраморные полы, люстры с хрустальными подвесками, окна от пола до потолка с видом на сосновый лес. И всё это — её. Точнее, его. Всё в этом доме принадлежало Стасу. Даже она. Он не бил её. Ни разу за пять лет брака. Он не напивался, не изменял (по крайней мере, она не знала), не кричал. Он был идеальным мужем — успешный бизнесмен, красавец, в костюмах от Бриони, с улыбкой, от которой у продавщиц в магазинах подгибались колени...

Меня зовут Кристина. Мне тридцать четыре года, и я замужем за Сергеем уже восемь лет. У нас есть сын Мишка, ему пять. И ещё у нас есть слово, которое я долго не могла произнести вслух: «инвалид». Сергей не любит это слово. Он говорит: «Я не инвалид. Я человек с ограниченными возможностями». Но когда я смотрю на него — на то, как он с трудом пересаживается с кровати на коляску, как морщится от боли, как просит подать ему кружку, потому что сам не дотянется, — я понимаю: это слово. Оно не обидное. Оно просто правдивое...

В ту ночь я впервые за восемь лет не спала на спине. Я лежала на боку, свернувшись калачиком, и слушала, как он храпит в соседней комнате. Пьяный. Счастливый. Уверенный, что всё под контролем. А я смотрела в стену и считала: раз, два, три, четыре. Считала, чтобы не думать. Считала, чтобы не закричать. Считала, чтобы не разбудить детей. До этого дня я была уверена, что всё нормально. Ну, то есть не нормально, но терпимо. Он кричал — я молчала. Он поднимал руку — я отступала. Он говорил, что я никчёмная, что без него я пропаду, что никто меня не полюбит — я кивала...