Линда Тарковская | О чём молчат женщины

Вера Михайловна сидела у окна. За окном был чужой двор. Чужие качели, чужие скамейки, чужие дети в чужих ярких куртках. Здесь не кричали: «Баб Вер, смотри!» Здесь никто не знал, что она любит чай с мятой и терпеть не может сквозняков. Тридцать лет жизни в просторной светлой квартире в центре города в элитной «сталинке» с высоченными потолками и паркетным полом сжались до размеров этой «однушки» на окраине. Вере казалось, что она попала в заточение, в тюрьму, даже когда выходила во двор – таким чужим и не уютным он ей казался...

Татьяна, по обыкновению, заглянула «на пять минут» и засиделась. Елена рассказывала, как вчера с Ильёй смеялись над наглой вороной, отбиравшей у голубей крошки. — И что, он всё ещё к тебе подкатывает? — спросила Татьяна, прищурив глаза. — Тань, он не «подкатывает». Мы просто общаемся. — Просто даже кошки не родятся, — фыркнула подруга. — Ты бы его хоть в гости позвала... И меня тоже… Я на него посмотрю, и все тебе про него расскажу. Хочешь? Ты ведь знаешь, я в людях разбираюсь. Мужиков каких только не повидала! Начало ЗДЕСЬ (жмите на ссылку)...

Кот Васька несколько дней просидел у закрытой двери, не понимая, почему хозяйка больше не приходит... *** — Мария Петровна, ты не заметила, что у Нины Алексеевны свет уже который вечер не горит? Анна Сергеевна придержала дверь подъезда ногой и вытянув шею куда-то вбок, кивнула в сторону окон третьего этажа. — А? — Мария Петровна поправила платок. — У какой Нины? — Да из тридцать седьмой. — А… — пожилая женщина прищурилась. — И правда. — Вот и я говорю… Сейчас день короткий, в четыре уже темно. Я как в сад за внучкой иду, так обязательно вверх посмотрю...

Когда за дочерью захлопнулась дверь, в квартире стало слишком просторно. Как будто стены раздвинулись в стороны, а внутри красным загорелась, как сигнальная лампочка, мысль: «Ну что, теперь ты одна?» Елена подошла к окну на кухне, опираясь ладонью о подоконник, выглянула. Антон, внук, махал ей с заснеженной улицы, улыбался. «Какой высокий и совсем уже взрослый, в новой куртке», - на глаза навернулись слезы, но она старалась улыбаться. Дочь одной рукой придерживала сына за плечо, а второй радостно...

Сначала он думал, что самое страшное в старости — это когда тело предаёт, колени ноют на погоду, давление шалит, и в аптеке ты уже не как покупатель, а как постоянный посетитель, которого фармацевт узнаёт по шагам. Но оказалось, что самое страшное — когда предают не ноги и не сердце, а свои, родные, те, ради кого ты когда-то жил, работал без выходных и считал копейки так, будто это не деньги, а секунды твоей жизни. Квартира у него была обычная, советская, тёплая, с привычным скрипом паркета и тем...

В пятьдесят четыре это осознание приходит не резко, не со скандалом, не с хлопаньем дверей, а тихо, как усталость, которая копилась годами, и ты вдруг ловишь себя на том, что просыпаешься утром и первая мысль у тебя не про жизнь, не про себя, а про то, что надо вставать, потому что муж уже не спит, он уже ждёт, и если ты задержишься, то будет недоволен. В 48 и даже в 50 я все еще тихо радовалась, глядя на разведенных моих ровесниц, что мы с мужем прожили вместе столько лет, вырастили двоих детей – сына и дочь, и сохранили свой брак...

Он стоял у воды так, будто речка была не рекой, а границей. Между тем, что уже случилось, и тем, что еще должно произойти. Я и сама не заметила, как слова полились. Не аккуратными фразами, не красивыми абзацами, а живым потоком. Сначала я пыталась держаться, говорить спокойно, по делу. Но внутри было столько накопленного, что оно вытолкнуло наружу и обиду, и стыд, и странную усталость, когда ты уже не можешь даже ненавидеть, потому что ненависть тоже требует сил. Начало рассказа ЗДЕСЬ (жмите на ссылку)...

Телефон снова завибрировал, экран засветился. Я не стала брать трубку, знала, что он скажет. Он звонил так часто, словно мог дозвониться до моей решимости и стереть её, как грязь с обуви. В доме было слишком тихо, но при этом как-то неуютно. Эта тишина была тревожной, а не успокаивающей. Как после скандала, который уже закончился, а в воздухе все еще витают обидные резкие слова. Я сидела на краю кровати в старой дачной спальне, где шторы выцвели до цвета усталости. И думала об одной странной вещи… В сорок восемь одиночество не выглядит как свобода вопреки тому, что все пишут и говорят...

Артём Сергеевич был без охраны. Улыбки, даже заносчивой на его лице тоже не было. В длинном пальто, с непокрытой головой, с волосами на которые падали крупные хлопья снега он выглядел... Растерянно. Я почувствовала, как у меня подкашиваются ноги, но не от страха. Это было какое-то другое чувство, давно забытое. Я поняла, что спряталась от него, но он меня все равно нашел. Начало ЗДЕСЬ (жмите на ссылку). — Ольга Андреевна, — сказал он тихо. — Доброе утро. — Вы… что вы здесь делаете? Он посмотрел на дом...

Он сидел у мусорных баков так, будто это было его место. Не валялся, не метался, не прятался под машиной — нет. Он сидел ровно, аккуратно, как воспитанный. И смотрел на въезд во двор. На дорогу. На каждого, кто проходил мимо. Я сначала не поняла, что меня так зацепило. Подумаешь — кот. У нас во дворе кошек хватает. Но этот… был другой. Чистый, уши целые. На шее шерсть чуть потертая, словно там след от ошейника. А глаза такие… будто он не просит. Будто он ждёт. — Чего ты тут сидишь? — спросила я вслух, словно он мог мне ответить...

Муж ушёл в четверг. Не «поговорим». Не «давай попробуем». А сухо, по-деловому, будто закрывал проект, который больше не приносит прибыль. — Тебе будет проще, если я скажу честно? Я давно живу другой жизнью, — произнёс он, стоя у шкафа и складывая рубашки в чемодан. Я не сразу поняла, почему так щиплет внутри. Потом дошло: он складывал рубашки так же аккуратно, как когда-то я складывала в детскую пелёнки нашей дочери. Только тогда мы строили жизнь. А теперь он её сворачивал. Мне было пятьдесят. Не «ещё пятьдесят»...

Я не рассмеялась. И не возмутилась. Просто почувствовала, как внутри меня что-то медленно сжалось, но не от страха даже, а от узнавания. - Вы сейчас серьёзно? - спросила я тихо. - А ты как думаешь? - баба Нюра смотрела на меня пристально, не мигая. Чай в чашке остыл, но я всё равно сделала глоток. Горло вдруг пересохло. - Он человек, - сказала я больше себе, чем ей. - Я с ним разговаривала. Он смеётся. Рыбу ловит. Снег чистит. - А кто тебе сказал, что они не умеют? - перебила она. - Самые хитрые - самые человечные...