ВЫЙТИ ИЗ СУМРАКА 🦊 Та Павлова

Несколько лет назад Лиза (а Лиза - это моя дочь) - бывший спортсмен - познакомила с удивительным, почти поэтичным словом: «крепатура» (синдром отсроченной мышечной боли - болезненные ощущения в мышцах после интенсивной физической нагрузки). Я покатала его во рту, как раритетную конфету: «кре-па-ту-ра». Восхитилась странной фактурой, сочетанием жёсткой «кр» и плавного «тура». Звучало так, будто описывало изысканное, почти аристократическое недомогание - вроде хандры или сплина, но для простых смертных. Но, как выяснилось, слово - это единственное, что в этой истории прекрасно. А вот состояние... Короче, я позавчера сходила на новую групповую тренировку. Не совру, если скажу, что не сдохла. Более того, мне даже отчаянно понравилось, пока я там прыгала и приседала. Ничего не болело, признаком жизни были лишь насквозь мокрые от напряга трусы - красноречивое свидетельство старания и доблести. Вчера, окрылённая первым успехом, совершила стратегическую ошибку - пошла снова. А сегодня утром не проснулась и не встала - сползла с постели. Потому что со мной случилась Она. Та самая, настоящая, классическая крепатура. Это не боль, это тотальная оккупация. Каждая мышца, о существовании которой я благополучно забыла, заявила о правах на тело. Весь день передвигаюсь по квартире в стиле зомби из низкобюджетного фильма. Охаю. Ахаю. Издаю звуки, которые, кажется, не предусмотрены анатомией человека. Внимание, вопрос: это крепатура всё-таки от первой тренировки, которая с коварным опозданием нанесла удар? Или мгновенная кара за вчерашнюю? И самое главное: что же будет завтра, когда эти две волны мышечного возмездия сойдутся в одном бедном теле? Я вообще смогу глаза открыть? А за окном парк. И сегодня, несмотря на дождь и хмурое небо, там с утра до вечера кто-то бегает. Бодрые, подтянутые, несущиеся в такт своей прекрасной, безболезненной жизни. И я смотрю на них из своего крепатурного плена с одной-единственной мыслью: издеваются, гады. Осознанно и демонстративно из-де-ва-ют-ся.

Снова влёгкую покусались с Лизой (а Лиза - это моя дочь) на тему зумеров. Меня она презрительно относит к «взрослым». Ну взрослая, есть такое. Бабе почтиписят. Баба с ленцой смотрит по сторонам и учится у зумеров закатывать глаза в лоб, когда в пару хамама слышит такое зумерское. - Я сама, конечно, из Казани и родители тоже, но прабушка, папина бабушка, была эвакуирована из блокадного Ленинграда. Когда она умерла, в квартире было много сухарей, спичек, соли. - А она выжила в блокаду, да? И тут я открыла рот. - Нет. блядь, померла! Если бы она не выжила, - шиплю сквозь зубы, - твоей подружки бы просто не существовало, девочка. Она - результат того, что её прабабка боролась, переносила боль и голод, берегла жизнь, чтобы её потомки жили и могли спорить со взрослыми. Девки вздрагивают, думая, что в хамаме они одни. Сквозь пар мало что видно. Я шиплю дальше про цепочку судеб, незаметные подвиги, звук метронома, крестики на календаре, без которых жизни потомков никогда не сложились бы. Клянусь – всё так и было, кроме одного. Шипела я про себя. Только глаза устремились к макушке и пот со лба вытерла.

Ты держишь. А уже не твоё. Или даже твоим и не было. Отпустить - не значит сдаться. Отпустить - значит вернуть лёгкость. Та, что осталась под слоем «надо» и «ещё чуть-чуть». Прощаться - не предательство. Это честность. Тихая, как выдох. Когда душа говорит: «Ну, хватит», а ты наконец соглашаешься. Заканчивать - не провал. Это разрешение идти дальше. Без утяжелителей на лодыжках памяти. А теперь - пауза. Не заполняй её. Не хватайся за старое, как за поручень в метро на скорости. Просто позволь. Пустота - не враг. В ней зреет то, что придёт на смену. Как исцеляющий сон после долгого плача. Чувствуешь лёгкость? Та, что после ухода, после «Я не справляюсь», после «Всё, хватит»? Это не случайность. Пространство для нового цикла. Для новой кожи. Тело всё знает. Оно мудрее стратегий ума. Оно шепчет: «Пора». Понимаешь? Не кричит - шепчет. Как вода, омывающая берег. И если в тишине слышится грусть, пусть тоже будет. Она - часть отпускания. Но не живи в ней. Просто отметь, как ветер уносит её за горизонт. Спокойствие - не застой. Застой пахнет пылью. А покой пахнет морем перед рассветом. И ещё - не спасай того, кто не хочет плыть. Не тяни на себе лодку, если гребёшь только ты. Исключи кофеин, дай нервной системе выдохнуть от тревоги. Ложись спать до одиннадцати, тогда тело не спит, а восстанавливает доверие к миру. Плавай, ходи, двигайся - вода и ритм шага стирают мышечные зажимы тревоги. И это не слабость. Сила. Та, что рождается, когда признаёшь: «Да, это конец. И я разрешаю ему быть». А потом — новый цикл. Новая кожа. Новый/ая ты.

Френд-психиатр диагностировал у меня тревожно-депрессивный фон. Вместо таблеток лечит мемами и словами. А я ж тоже с руками. Я ж тревожно-депрессивный фон французской булкой отполировать хотела. Слушаем сюда, объясняю, почему стресс надо заедать именно французскими булками, а не гречкой с капустой. Во-первых, гречка не хрустит. А в состоянии «всё пропало, шеф, я ухожу» критически необходим хруст. Чтобы заглушить внутренний голос, который бубнит: «Опять облажалась, опять жизнь не сложилась, опять…». Хруст - это как шумовая завеса. Для психики. Во-вторых, масло. В круассане его ровно столько, чтобы ты физически почувствовала: да, я теперь не только в душе, но и в теле рискую. А риск - это адреналин. А адреналин - хоть какая-то замена ощущению «я живой», когда единственное, что ты хочешь, - лечь лицом в стену и не дышать. И даже плакать не можешь. В-третьих, эстетика. Есть французскую булку с шоколадной пастой из Турции в 4 утра, когда ты не спала, потому что «всё», выглядит как сцена из артхауса. А есть варёную куриную грудку в 4 утра - уже как приговор. Разница есть? Есть. И главное - сахар. Он не лечит душу, нет. Но он на 15 минут делает тебя ребёнком, который ещё не знает про ипотеки, кризисы и другую взрослую хтонь. А знает только: сейчас сладко. И иногда этих 15 минут хватает, чтобы передохнуть и решить: «Ладно, ещё один день протяну». Конечно, можно сказать: «Но ведь полезнее медитировать, бегать, дышать!». Ага. Я бегаю, медитирую, дышу. Но помогает только французская булка. Ща психологи скажут: «Еда не должна быть утешением». А я – тоже психолог - скажу: иногда должна. Потому что в мире, где всё летит в тартарары, булка с миндальным кремом – сама стабильность. Она не предаст. Не напишет «Нам нужно поговорить». Не уволит. Она просто будет хрустеть. Падать крошками на клавиатуру. Напоминать, что есть ещё в жизни простые радости. А потом, когда отпустит, можно и за ЗОЖ. Но сначала - круассан. Потому что выживание - это искусство. А искусство требует жертв. В данном случае - слоёного теста. P.S. Холодец, кстати, не предлагать. Это другое. Это была первая часть марлезонского балета, метафорическая. Потому что та самая «французская булка» - это французский бульдог с глазами, как у пропавшего лета, и окрасом «мерли» - почти мерло, но с подпалинами грусти где-то под левым ухом. Я её уже представляла дома, как только увидела объявление на авито. Эта бульдожка должна была похрюкивать рядом, спать на моей ноге, пока я пишу тексты, и смотреть на меня так, будто знает, что я опять не выспалась. Я два дня готовилась к встрече. Думала, как буду подъезжать к дому, как она выйдет - неспеша, как важный чиновник от мира собак. Как скажу: «Всё, подруга, теперь ты мой грустный круассан, прыгай в машину». А потом… написали. За полчаса до встречи: «Извините, мы уже отдали другим людям». Вот так. Не бульдог - французская булка. И не моя. И теперь сижу. И ем круассан. С шоколадной пастой из Турции. Он хрустит так громко, что кажется - это ломаются мои планы. Но знаете, что обиднее всего? Что я успела дать своей «булке» имя. Тихое, между делом. Как обещание, которое ты произносишь не вслух, а про себя. Чтобы никто не услышал и не сглазил. А оно - сглазилось. Так что да. Французская булка - не только про масло и хруст. Ещё про бульдога, который не твой. И про то, как иногда жизнь напоминает: «Детка, даже собаку тебе не отдать просто так. Сначала написать должны. И сказать «уже нет»». А круассан доем. Он не предаёт. Только сыпется крошками на клавиатуру…