Так получилось

Галина приходила в парк к девяти. Не раньше — в восемь слишком пусто, и собственное присутствие становится заметным. Не позже — к половине десятого скамейка у пруда уже занята женщиной с коляской, а женщина с коляской разговаривает вслух сама с собой, обращаясь к младенцу, и это мешает. Галина выбирала третью скамейку от входа. Не первую — там сквозит. Не вторую — слишком близко к урне. Третья стояла чуть в стороне, под старым клёном, и с неё открывался вид на три аллеи сразу. Наблюдательный пункт, как называла это про себя женщина, ни разу не произнеся вслух...

Нина Сергеевна не сразу поняла, что держит в руках. Папка была тяжёлой, набитой чем-то неоднородным — бумага разной плотности, разного возраста. Женщина отложила каталожный номер и потянула завязки. Внутри лежали конверты — одни вскрытые, другие с неповреждённой печатью, третьи вообще без конвертов, просто сложенные листы. Архивный отдел краеведческого музея получил эту коллекцию три года назад от наследников купеческой семьи Овсянниковых. Три года папка пролежала в очереди на описание. Сегодня дошла...

Марина стояла у плиты, помешивая рагу, которое никто не просил. Морковь нарезана кружочками — так любил Денис, когда ему было восемь. Теперь сыну двадцать три, и вряд ли он помнит, как вообще выглядит морковь. Телефон лежал экраном вниз. Она уже написала ему утром. «Как дела?» — два слова, на которые ушло минут пять. Сначала набрала «Привет, как ты?», потом стёрла, потом добавила смайлик, потом убрала смайлик, потом решила, что вопрос слишком общий, потом оставила. Ответ пришёл через четыре часа: «Норм»...

Лифт остановился на третьем. Вошла девушка лет двадцати пяти — узкое пальто, запах чего-то цитрусового, телефон в руке. Посмотрела сквозь Анну, как сквозь часть стены. Не грубо. Просто — никак. Анна вышла на шестом. В коридоре поймала себя на том, что идёт чуть быстрее, чем нужно. Три года назад, она зашла в ту же парикмахерскую, что и сейчас. Мастер тогда сказал: «У вас такой овал лица — можно что угодно». Она запомнила не комплимент, а интонацию. Он говорил как человек, который видит материал. Вчера тот же мастер молча подстриг её, не предложив ничего нового...

Утром она разбудила его на полчаса раньше, потому что поезд. Он что-то буркнул, пошёл в душ, а она стояла у окна его комнаты — уже не его, просто комнаты — и смотрела, как светлеет двор. На подоконнике остался стакан от вчерашнего сока. Она не убрала. Вокзал был обычный. Толпа, объявления, запах кофе из автомата. Лёша тащил рюкзак, она шла рядом, держа в руках пакет с едой, который он точно выбросит через два дня. Или через день. Она знала. Она всё равно собирала. Игорь не поехал. Сказал — совещание в девять, не перенести...