Так получилось

Галина приходила в парк к девяти. Не раньше — в восемь слишком пусто, и собственное присутствие становится заметным. Не позже — к половине десятого скамейка у пруда уже занята женщиной с коляской, а женщина с коляской разговаривает вслух сама с собой, обращаясь к младенцу, и это мешает. Галина выбирала третью скамейку от входа. Не первую — там сквозит. Не вторую — слишком близко к урне. Третья стояла чуть в стороне, под старым клёном, и с неё открывался вид на три аллеи сразу. Наблюдательный пункт, как называла это про себя женщина, ни разу не произнеся вслух...

Нина Сергеевна не сразу поняла, что держит в руках. Папка была тяжёлой, набитой чем-то неоднородным — бумага разной плотности, разного возраста. Женщина отложила каталожный номер и потянула завязки. Внутри лежали конверты — одни вскрытые, другие с неповреждённой печатью, третьи вообще без конвертов, просто сложенные листы. Архивный отдел краеведческого музея получил эту коллекцию три года назад от наследников купеческой семьи Овсянниковых. Три года папка пролежала в очереди на описание. Сегодня дошла...

Марина стояла у плиты, помешивая рагу, которое никто не просил. Морковь нарезана кружочками — так любил Денис, когда ему было восемь. Теперь сыну двадцать три, и вряд ли он помнит, как вообще выглядит морковь. Телефон лежал экраном вниз. Она уже написала ему утром. «Как дела?» — два слова, на которые ушло минут пять. Сначала набрала «Привет, как ты?», потом стёрла, потом добавила смайлик, потом убрала смайлик, потом решила, что вопрос слишком общий, потом оставила. Ответ пришёл через четыре часа: «Норм»...

Лифт остановился на третьем. Вошла девушка лет двадцати пяти — узкое пальто, запах чего-то цитрусового, телефон в руке. Посмотрела сквозь Анну, как сквозь часть стены. Не грубо. Просто — никак. Анна вышла на шестом. В коридоре поймала себя на том, что идёт чуть быстрее, чем нужно. Три года назад, она зашла в ту же парикмахерскую, что и сейчас. Мастер тогда сказал: «У вас такой овал лица — можно что угодно». Она запомнила не комплимент, а интонацию. Он говорил как человек, который видит материал. Вчера тот же мастер молча подстриг её, не предложив ничего нового...

Утром она разбудила его на полчаса раньше, потому что поезд. Он что-то буркнул, пошёл в душ, а она стояла у окна его комнаты — уже не его, просто комнаты — и смотрела, как светлеет двор. На подоконнике остался стакан от вчерашнего сока. Она не убрала. Вокзал был обычный. Толпа, объявления, запах кофе из автомата. Лёша тащил рюкзак, она шла рядом, держа в руках пакет с едой, который он точно выбросит через два дня. Или через день. Она знала. Она всё равно собирала. Игорь не поехал. Сказал — совещание в девять, не перенести...

Звонок раздался в семь утра. Светлана ещё не открыла глаза, но рука уже нашла телефон на тумбочке. Движение отработанное, почти рефлекторное — так собака поднимает голову на скрип калитки. На экране высветилось имя сестры. Светлана секунду смотрела на него, потом провела пальцем по экрану. «Слушаю», — сказала она голосом, в котором не было ни раздражения, ни сонливости. Голосом, который она носила, как униформу. Сестра говорила быстро, захлёбываясь словами. Что-то про мужа, про деньги, про то, что больше не может...

В четверг на планёрке её не спросили. Не забыли. Просто — не спросили. Взгляд Игоря скользнул мимо, задержался на Полине с её ноутбуком, вернулся к экрану. Марина сидела со своим блокнотом, в котором уже было записано семь пунктов, и блокнот оказался не нужен. Она дописала восьмой — «молоко, хлеб» — и закрыла. Двадцать лет она входила в этот кабинет как человек, без которого решение не принимается. Не потому что должность. Потому что так сложилось — Игорь ещё стажёром приходил к ней уточнять, можно ли так, а она объясняла, почему нельзя, и показывала, как можно...

Чайник закипел в тот момент, когда прозвучало «ты же понимаешь». Автоматический щелчок. Пар. Тишина. Марина смотрела на пар. Не на мужа — на пар. Белый, густой, он поднимался к потолку и исчезал, не оставляя следа. Двадцать восемь лет она слышала этот щелчок. Утром — кофе ему. Вечером — чай себе. Иногда наоборот. Чаще — никак, потому что он возвращался поздно или не возвращался, а она засыпала, не дождавшись. «Ты же понимаешь» — это не начало разговора. Это приговор, который зачитывают, уже зная исход...

Светлана держала в руках чек из «Леруа Мерлен» — три тысячи четыреста рублей. Карниз для шторы в ванную. Старый провисал уже полтора года, и каждый раз, когда Светлана задёргивала занавеску, крепление скрипело так, будто вот-вот вырвется из стены. Она откладывала замену, потому что это была мелочь. Потом откладывала, потому что забывала. Потом просто перестала замечать скрип. Муж стоял в дверном проёме кухни. Виктор редко стоял — он обычно сидел или двигался, но не замирал вот так, в промежутке между комнатами...

Свекровь спросила по телефону: ты ведь отдала ему те документы? Мария сказала: да. Положила трубку. Посмотрела на папку, лежавшую на холодильнике уже третью неделю. За день до этого она ехала в маршрутке и думала, что надо бы заехать к Олегу, отдать. Потом пересела на другой маршрут. Потом забыла. Или не забыла. Олег — брат мужа. Двоюродный. С ним всё сложно. Не в том смысле, что он плохой. В том смысле, что он всегда смотрит чуть дольше, чем нужно. И всегда говорит «ну, ты же понимаешь» — как будто они что-то вместе скрывают...

Серёжа рассказывал про её борщ. Не про борщ вообще — про её борщ конкретно. Как она однажды забыла положить капусту. Как потом уверяла, что это белорусский вариант. Как он, бедный, давился и не мог сказать, что это просто свекольная вода. Смеялись все. Она смотрела на его руки. На то, как он держит бокал — уверенно, красиво. Как поворачивается к Наташе, чтобы она тоже услышала. Наташа слышала. Это был их дом. Их гости. Их пятничный вечер, когда всё, как обычно: Серёжа рассказывает, она подливает, кто-то говорит «ну ты даёшь», и она улыбается...

Дочь позвонила в четверг вечером. Голос был такой, будто она репетировала. — Мам, я тут подумала. У Влада на работе корпоратив в субботу. Тема — девяностые. Им нужна вокалистка на три песни. Ты же пела когда-то. Когда-то — это было слово-пропуск. Когда-то она курила. Когда-то носила короткие юбки. Когда-то выходила на сцену ресторана «Прибой» и пела Пугачёву, пока муж сидел за крайним столиком и смотрел так, будто она — его личное изобретение. — Я не пою уже лет двадцать. — Двадцать пять, — поправила дочь...