Рассказывает психолог

Вы просыпаетесь, тянетесь к телефону, а от человека, с которым вчера обменивались сообщениями до полуночи, нет ни одного уведомления. Вы пишете первая, ставите смайлик, ждёте. Проходит час, два, день. Ответа нет. Вы прокручиваете в голове ваш последний разговор, пытаетесь вспомнить, не сказали ли чего-то лишнего, не обидели ли невзначай. Тишина в ответ на вашу открытость заставляет тревожиться, сомневаться в себе и чувствовать себя покинутой. Это состояние выматывает и лишает сил гораздо сильнее, чем любой открытый конфликт...

Ну, звоню я ей вчера, а руки трясутся — видела я это своими глазами, в «Провансе» на углу, где мы с тобой ещё в позапрошлом году тот клюквенный морс пили, пока Сережку с работы ждали. Сижу, значит, смотрю в окно, а там за столиком у аквариума, где эти дурацкие золотые рыбки плавают, — мой родимый, и с ним две женщины. Первая мысль — удар под дых, липкая волна от макушки до пяток: одна молодая, волосы светлые, стрижка под мальчика, но дорогая, я сразу вижу, сидит вся из себя и смеётся. Вторая — его...

Я переехала в другую страну в пятьдесят восемь лет. Не по любви, не за деньгами. Просто поняла, что если останусь, то захлопнусь, как форточка, которую давно не открывали. Дети выросли, муж ушёл к другой, работа, которой я отдала тридцать лет, перестала приносить радость. Я сидела на кухне, смотрела на снег за окном и чувствовала, как исчезаю. Не умираю. Исчезаю. Становлюсь прозрачной для самой себя. Тогда я решилась на этот шаг. Сейчас мне шестьдесят, и я оглядываюсь назад с холодной головой и тёплым сердцем...

— Ты знаешь, я ведь даже не разозлилась сразу, — сказала она и поставила передо мной кружку с облупленной эмалью, которую я уже лет десять как хотела выкинуть, но рука не поднималась, потому что в ней что-то варили, когда дети были маленькие, и вот стоишь теперь, держишь эту рухлядь, а внутри всё так и бурлит. Я промолчала, только подвинула к себе печенье. Знала: если сейчас что-то сказать, она сорвется на крик. А мне в выходной день меньше всего хотелось слушать этот надрывный голос. Я ждала, когда она выдохнет и начнет рассказывать по порядку...

Стоит он в прихожей, куртку уже накинул, и говорит: «Я к маме сегодня, там дел по горло, крыша течет, а у нее руки не те». И всё. Хлопнула дверь, и тишина. А я стою, как дура, с половником в руке, потому что у меня, видите ли, борщ уже второй час преет, а он — раз — и в кусты. Нет, ты только вдумайся: «крыша течет». Крыша! У нас в ванной кран гудит по ночам так, что хоть уши затыкай, и ничего — терпим, привыкли, потому что мужчина в доме — это опора и стержень, а он, значит, у мамочки под крылышко, как воробышек...